С этими словами он сгреб со стола сверток и понес его к дверям.
Никто не мог остаться в стороне после этих слов. Люди двинулись следом, молча, как вчера, лишь теперь вместо зловонного газового облака окутанные тяжелым гнетом случившейся беды. На чужаков никто не смотрел, и Эмили не знала, должна ли чувствовать облегчение, или еще больше бояться этой безмолвной свинцовой ненависти.
Папаша Эрмс вывел спутников из ворот, оставил далеко позади палатку пилотов, все также не высовывавшихся из укрытия, и обернулся к остальным:
– Стойте здесь, у стены, – велел он, – и никаких бабьих истерик.
Сам же направился к пастушьему костру, горевшему в укрытой от ветра ложбинке метрах в двухстах от стен.
Эмили, привстав на цыпочки, видела, как Эрмс что-то сказал пареньку, сидевшему у костра, и тот резво выбрался из ложбинки и во всю прыть припустил прочь, на бегу сгоняя за холм нескольких разбредшихся овец. А старик развернул сверток, и какой-то длинный массивный предмет тускло блеснул металлическим боком.
– Господи, – пробормотала судья, – это что, снаряд?
Она не услышала, что ответил Кларк, заглушенный взволнованным ропотом окружавших их людей. Эрмс же положил снаряд в костер и тоже ринулся наутек. Толпа загудела, как всполошенное гнездо шершней от удара мячом, кто-то попытался броситься навстречу Эрмсу, но его тут же оттащили назад.
– Что этот ненормальный… – начала Эмили, и тут из ложбинки донесся оглушительный взрыв, яркая вспышка рванулась вверх, веером разбрасывая грязь и камешки, и земля дрогнула под ногами, будто мучительно икнула.
В толпе царил сущий ад. Несколько женщин с пронзительным плачем жались к каменной кладке древней стены, кто-то молился взахлеб, стуча зубами и всхлипывая, кто-то просто оцепенел на месте, глядя на оседающий в воздухе сор и забывая утереть льющий по лицу пот.
А папаша Эрмс, весь обсыпанный землей, уже подошел к деморализованным домочадцам:
– Красиво шарахнуло, братья-сестры? Так вот, у нас в старой усыпальнице таких шутих еще пруд-пруди, кто не верит – милости прошу посмотреть. Я лет двадцать тому назад сам отцу Ллойду помогал их по полу раскладывать. Он-то тогда сказал – для надежности. В арсенал то и дело кто-то ходит, даже детвора поглазеть суется – не приведи Господь, ящик уронят. А в склепе запертом будут себе лежать тихо да мирно.
Он умолк, давая утихнуть плачу и брани, и продолжил:
– Помните, вчера вонища в доме поднялась? Это отец Ллойд резервуары с пропаном открыл, газ такой. А сам в усыпальнице затаился. Ждал, ежели будет атака, самому одной искрой все поместье под небеса отправить вкупе с солдатами. И все бы у него сладилось, если бы Дон не вмешался. Так-то, братцы…
В повисшей зыбкой тишине все еще надрывались перепуганные птицы, и чьи-то всхлипы гасли в толпе, притушенные общим молчанием.
Наконец изжелта-бледная Катрина обронила:
– Убить всю семью? Да как тебе не совестно такое об отце Ллойде лепить! Душа, поди, еще не успокоилась!
Кестер откашлялся:
– Как бабахнуло-то, а? – вполголоса пробубнил он, покрепче запахивая куртку, – я чуть в штаны не опозорился… Папаша Эрмс, а оно там, в подвале, не рванет?
– Да что так, что эдак чужаки виноваты! – рявкнул Гэвин, – кабы их черти не принесли – ничего б и не случилось.
– А ведь поди знай, – медленно проговорила вдруг Гвен, доселе прятавшаяся за спиной жениха, – отец Ллойд, когда чуял, что из-за Моста ветром повеяло, куда как лют становился. Дона вон, чуть насмерть не забил…
– А ты, лэрд, чего молчишь? – Гэвин обернулся к Дону, – чего, правда, у нас прямо под задницей такая чертовщина заложена?
– Правда, – сухо ответил Гордон, – хотя я и понятия не имел, что эта дрянь такая мощная.
На миг запнувшись, он добавил:
– Быть может, у меня и был выбор. Вон, вы только что его видели. Дальше вам решать. А на чужаков все валить не смейте.
Повернувшись, он захромал к воротам, но тут вслед порхнул чей-то голос:
– Дон! А что же, за Мостом так страшно?
Гордон остановился, оборачиваясь:
– Ночью на пастбище тоже страшно. Так что ж теперь, овец не пасти?
Медленно, неловко оглядываясь в сторону развороченной ложбинки, хмуро переговариваясь, Шарпы тоже двинулись к дому – не все домочадцы видели представление папаши Эрмса, и теперь предстояло успокоить тех, кого мог напугать взрыв.
У стены остались лишь все трое Сольденов и сам старик, сидящий на бревне и жмурящийся на скупом чахлом солнце.
Кларк откашлялся, садясь рядом:
– Вы недурно осведомлены об устройстве снаряда, мистер Эрмс, – сказал он, и старик усмехнулся с печальной теплотой:
– Я-то… – отозвался он на чистом английском языке с легкой гэльской гнусавостью, – мне шестьдесят семь лет, офицер. Я прожил в Шарпсворд-холле больше полувека, еще лэрда Гектора помню. Сам-то я не Шарп вовсе. Гриффин. Морис Гриффин, а Эрмсом уже здесь кто-то кликнул, да и прижилось. Моя матушка меня невесть от кого родила, так родители ее за шалавство из дому выгнали. Помыкалась она со мной несколько лет да и померла, а я в приюте оказался. Там заедали крепко. И били, и еду отнимали, и на мороз однажды в исподнем заманили и дверь входную заперли, чуть вовсе не околел. В общем, сбежал я оттуда на улицу. То подаяния клянчил, то по карманам на вокзалах шустрил. Вот лэрда Гектора раз и приметил, думал очки золотые стянуть. А он меня за шкирку цапнул и сюда приволок. Эх, как я в поезде громобесил! Орал, выпрыгнуть грозился. Боялся, он меня снова в богадельню определить надумал. Знал бы, куда еду, в ноги б ему упал… Совсем у меня тут другая жизнь пошла. Впервые семья появилась. Такая вот, чтоб настоящая… Чтоб утром с пастбищ вернуться – а тебе супа горячего оставили. Чтоб в лихорадке лежать – а рядом всю ночь кто-то сидит, лицо ветошкой мокрой утирает. Я-то внешний мир помнил, будь он неладен, но меня туда и плетьми б не выгнали. Как одиннадцати годков сюда вошел – так шагу за Мост больше не сделал. Тут и помру, и плевать мне, что там нынче за цифиря на календаре.
Папаша Эрмс взъерошил густые седые волосы и с хитринкой посмотрел на Сольдена:
– Офицер, а у вас сигареты не найдется?
– Извольте, – усмехнулся Кларк, доставая