— Государь не высказывается прямо, — говорил кто-то в углу, — но ясно, что приказ войскам будет вот-вот. К тому ж, господа, по данным разведки, во дворце снова зашевелились австрийские подручные. Не забыли старые союзы.
Кутузов, как всегда, молчал, сжимая в пальцах табакерку. Лишь когда слово дали ему, поднялся и, не взяв с собой ни одной бумаги, произнес:
— Милостивые государи, Петербург не только столица империи. Это знамя. Не дадим дрожать нашему стягу. Усилим внутренние кордоны, наладим инженерные работы, как я уже приказывал дважды. Господин Довлатов, — обратился он ко мне, — составьте список производств, пригодных к немедленному переходу на оборонные нужды. — Подмигнув едва заметно, тихо добавил. — В том числе и твои нужды, голубчик.
Когда вернулись, то сразу спустились с Иваном Ильичем в мастерскую. По настоянию хозяина, к нам приставили еще двух денщиков, но я отправил их в дальнюю комнату, где можно было считать гайки, пока мы перебирали проекты.
— Второй чертеж? — спросил Иван, кладя на стол тонкий рулон бумаги. — Перепроверил?
— До тошноты. Если они и соберут это, их пушка не выстрелит. А если и выстрелит, то попадет не туда.
— Славно, батенька, славно. А теперь пора думать о твоем чудном светоче. Что, если применить такие в войсках? По ночам будет светить солдатам колдовским огнем.
— Нету тут колдовства, Иван Ильич. Я же говорил, простая физика.
— Сия наука нам недоступна, братец. Тебя бы в Академию княгини Дашковой, да поздно уже. Почитай, ты второй Ломоносов у нас отыскался.
Мы подошли к деревянному ящику, в котором, скрипя валами, вращался маленький ротор, что-то подобие динамо-машины. Я присоединил пружинный механизм, завел ручкой, как часовой корпус, и направил ток на проволочную спираль, вбитую в обернутую стеклом медную рамку.
— Готовы? — спросил я, улыбаясь. — Век ламповых ночей наступает! (И откуда взялась такая лирика, черт побери?)
— Дуй, сокол, — сказал тот, отступая к стене.
Я повернул ручку: БАЦ!
Спираль сперва потемнела, потом зашипела. И вспыхнула. Слабый, но настоящий свет пролился на рабочий стол. Тень от отвертки дрожала на стене как солнечный зайчик.
— Мать честная, — выдохнул Иван Ильич, — да мы… да мы сейчас чертей к Пасхе выведем!
— Ур-ра-а! Получилось!
Мы смеялись.
А под вечер, когда в мастерской я остался один, вернувшись за забытой папкой с формулами, вдруг заметил, что входная дверь приоткрыта. Сквозняк? Вроде нет. Значит, кто-то здесь был посторонний, пока я отлучался. На столе ничего не тронуто, ни лампа, ни чертежи. Лишь на полу, между двумя ящиками, что я сам сдвигал днем, лежал предмет. Маленький, круглый, блестящий.
Я поднял его. Вот черт! Монета. Французская. На одной стороне изображение Марии-Луизы в профиль, а на другой герб императора. И дата: «1813».
Я замер. Ни в нынешнем году, ни, тем более, в этом месяце такой чеканки быть не могло. Это просто абсурд! Этот предмет противоречил всем законам природы, если, конечно, не был подделкой. А может…
А может, Наполеон уже стал чеканить наперед, на следующий год, уверенный, что и в будущем он будет императором?
— Ну, значит, я не один с грядущим на короткой ноге, — прошептал я.
И выключил лампу.
Тьма окутала мастерскую. Снаружи, из-за угла, брезжил поздний петербургский свет. Я бросил последний взгляд на блестящий металл и спрятал монету в записную книжку, в тайник под кожаным клапаном. Подумал, пусть лежит, как напоминание, а может, и как предостережение чего-то непонятного для меня.
А наутро я не успел добраться до завтрака, как меня окликнул в передней Нечипор:
— Господин Довлатов, к вам посетительница. Просят, значит-ца, принять, Говорят, по делу важному, не откажите.
Я вышел, на ходу поправляя сюртук. На пороге стояла та самая Люция, что покинула Петербург, не простившись. Взгляд был спокоен, почти равнодушен, но губы дрожали, будто решалась что-то сказать, но сдерживалась, храня чью-то сокровенную тайну.
— Простите меня, Григорий Николаевич, что так внезапно уехала. Хозяева вызвали в Вену, куда я отвезла ваши чертежи. Не было времени даже проститься.
— Прошу вас, не стоит, — поклонился я в ответ, предложив кресло. — Могли бы хотя бы ради нашей дружбы записку какую оставить.
— За мной следили.
Я кивнул, присаживаясь напротив. Стук часов в коридоре отбил восемь раз.
— Я не знала, передадут ли меня обратно. Венские… мужи науки — они… не всем довольны. Ваш чертеж, он вызвал споры.
— Споры? — переспросил я.
— Некоторые сочли его подделкой.
— Но ведь именно этого мы с вами и хотели. Пусть гадают. Пусть мечутся. Пусть собирают пушку, что не выстрелит, и лампу, что не зажжется. Вы же знали об этом, и все же вернулись, — произнес я, стараясь держать голос ровным. — Значит, спор решен?
— Не совсем. Но… — она достала из сумки тонкий лист пергамента. — Мне поручено передать вам вот это.
Бумага была парижского отлива, водяной знак с лилией, углы чуть опалены, как будто торопливо вытянуты из пламени. Пахла горьким воском и сырой кожей, будто это письмо провело ночь в походной сумке на привале. Слова были начертаны тем самым причудливым, сухим почерком, что я уже видел однажды, на клочке бумаги с припиской «R. G.»
« Нас интересуют новые проекты, созданные вами. Не во вред вашей державе и не военные, а научные. Если потребуется, оплатим золотыми франками. Ваши зачинания в науке могут вывести ее на новый уровень. Не откажите в удовольствии. Тайные друзья по науке. R. G.»
Я поднял глаза.
— Снова этот загадочный ЭР ГЭ. Кто он такой, наконец?
— Мне пока не дозволено открыть вам этого. Позднее, возможно, если вы согласитесь сотрудничать и дальше, он сам к вам явится.
— Хорошо. А вы сами-то читали эту записку?
— Я знала, что будет в ней, — просто ответила она. — Они считают вас… возможностью к новым открытиям. И угрозой в равной мере.
— А вы, Люция? Кем считаете?
Она замолчала, потом встала. Подошла к окну, как будто разглядывая сад, в котором, разумеется, не было