— Я однажды слышала, как один человек сказал: «Будущее не выбрать, но можно помочь ему случиться». Вот и все, что я вам пока могу сказать.
Мне хотел бы задать еще пару вопросов, но она уже шла к двери.
— Вы будете на балу у княгини Мещерской? — спросил я ей вслед.
— Буду. Но не ради вальса.
Дверь захлопнулась мягко, почти незаметно, от которой отшатнулся Нечипор, будто наклонившись, смести пыль в совок. Вот же паршивец! Я уже не раз замечал, как он тайком прикладывает ухо к дверям, когда мы собираемся все вместе в кабинете хозяина.
Ладно. Запомню. Потом разберусь.
* * *
К вечеру Михаила Илларионовича пригласили во дворец. Формально по случаю бала, который устраивал один из высокопоставленных вельмож с целью «вдохновить офицеров и заграничных гостей в эти непростые дни». По сути же, это была очередная дипломатическая ярмарка, где торговали тайнами и секретами политики.
— Вы будете блистать, ваша светлость! — сказал Голицын, затягивая пояс на новеньком кафтане хозяина. — Только, чур, танцевать за меня не будете.
— Уж постараюсь, батенька, — рассмеялся Кутузов, поправляя манжеты. — А вы, князь, не потеряйтесь в толпе тех, кто будет поднимать платочки от дам.
Второй адъютант хмыкнул и, мигом став серьезным, добавил:
— А между прочим, слухи идут тревожные. Кто-то в Комитете будто бы намерен предложить… перемещение ставки ближе к Москве. Под предлогом «более быстрого реагирования».
— Кто?
— Не знаю. Но говорят, что у Аракчеева снова открылся интерес к оборонным проектам. И Платон Зубов зачастил в его канцелярию. Представляете?
Кутузов сменил улыбку на хмурость.
— Зубов?.. Тот самый? — переспросил я. — Старый фаворит?
— Он самый. С ухмылкой, как и прежде, но нынче уж не по нежным делам. Видели будто бы у него папку плотную такую. Подписана: «раздел 6. Новое военное устройство». Где-то я это уже слышал, Григорий Николаевич. Где-то в твоих разговорах…
Сердце сжалось. Неужели и до них Зубова дошло? Или же кто-то опережает меня? Или… я сам себя подставил?
Михаил Илларионович направился к выходу. Там, у коляски, ожидал Иван Ильич. Полковник Резвой сидел уже внутри.
— Осторожнее, князь, — сказал я, следуя за Кутузовым. — Есть вещи, которые лучше не обсуждать даже в бальной зале.
— Вот и узнаем, — усмехнулся он. — Вперед. Нас ждут фанфары, дамы… и, возможно, новые слухи.
Доехали быстро, пугая собак под копытами тройки. Бал был устроен в одном из залов Аничкова дворца. Хрусталь, шелка, табак, глянец, пудра, тайные взгляды. Все было на месте. Гремела оркестром мазурка. Лакеи разносили шампанское, которое во время войны казалось тут чудом света. Люция стояла у колонны, в голубом платье, под цвет вечернего неба, с жемчугом в волосах. Заметив меня, подошла не сразу. Лишь когда заиграл менуэт, и несколько пар удалились в соседний зал, шагнула ко мне, присев в реверансе. Я поклонился, взял под руку и повел в первом танце.
— Вы были правы. Им нужна не пушка и не военная мощь, — шепнула она в такт музыки. — Им нужны ваши принципы с вашими выкладками, что не связаны напрямую с разрушением. Им интересна логика, которая вас ведет, и то, откуда вы все это черпаете.
— И за это они платят французскими золотыми?
— За это они готовы предложить… защиту, влияние. А, если потребуется, то и отрыв от вашей армии, от ее догм и надзора.
— А вы как считаете? Мне стоит отрываться?
Она помолчала, перейдя на танцевальный поклон.
— Я считаю… вы уже оторваны. С того дня, как впервые заговорили о дивном свете, что горит без масла и фитиля.
Я сделал шаг в сторону, не выпуская ее рук:
— Они хотят, чтобы я с ними делился наукой?
— Да. Они хотят, чтобы вы с ними думали не над военными проектами, а над открытиями для людей.
— А Кутузову это понравится?
— Поверьте, он слишком умен, чтобы не понимать масштабов вашего разума. Но для него главное победа, а для нас… для некоторых из нас… важнее, что будет после нее.
Я ощутил, как пространство вокруг стало тесным. Музыка заглушала мысли. Бальный зал вдруг показался чересчур пышным, словно гробница фараона, что я видел по телевизору в своем времени. И все это, вся эта пышность — заметил я про себя — на фоне разгорающейся войны.
— Я подумаю, — сказал я наконец. — Только не сейчас. Не в этом зале, не под этот менуэт. Пусть Наполеон сначала попробует пройти сквозь нас.
Люция кивнула.
— Вам передадут инструкции как всегда через меня. Или кого-то еще. Следите за людьми в перчатках без пуговиц, это будет одним из знаков.
Посмотрев ей вслед, как она удаляется к выходу, мне пришлось возвратиться к Голицыну. Тот с бокалом в руке обсуждал в кругу офицеров последние новости. Михаил Илларионович беседовал в соседнем зале с князем Мещерским, Иван Ильич танцевал с какой-то графиней, а полковник Резвой распекал лакеев, что редко подносят вино. На этот раз Люция не растворилась в толпе, как прежде, а при выходе помахала изящной рукой на прощанье.
…В ту же ночь Кутузов разбудил нас, когда до рассвета было еще далеко. Глаза его были красны, в мундире остались складки от вчерашнего вечера. Держа в руках карту, прижимал к ней полоски бумаги с пометками.
— Французы все-таки не дали сойтись двум нашим армиям.
Мы переглянулись. Спать расхотелось мгновенно.
— Бонапартий движется по трем направлениям: Макдональд на север, Жером через Гродно, а сам император, чтоб его конь ногу сломал, идет прямиком на Вильно. Все у них, у чертей, быстренько слаженно, все точно как при покойном Фридрихе.
— А Багратион? — спросил Резвой.
— Идет на Березину с божьим умыслом. Пытается соединиться с Барклаем, но у них все еще триста верст промеж собой.
Обвел нас единственным глазом, во взгляде которого таилась решимость.
— Примите приказ, господа. Петербург готовить к обороне теперь уж точно не по бумаге, а на деле. Все, голубчики, начиная от Луги до Шлиссельбурга, посты, переправы, складские дворы, заводы перевести на военное положение. Довлатов, ты знаешь, что делать. Голицын, обеспечишь ему допуск во все военные мастерские. Резвой, скомандуешь проверку путей. Пусть не пройдет ни одна повозка без отметки. А ты, Иван Ильич, соколик,