Няўзнакі, няўзаметкі —
Хоць сам скажу сабе —
Пасохлі мае кветкі,
Канец маёй сяўбе...
Назавтра перечитал он это старческое сетование, подумал и дописал концовку:
Мяне ў жывых не стане,
Сыду я ў небыццё,
Ды вечна будзе ранне,
I песні, і жыццё.
Настала пора писем. После долгой разлуки сыскались давние знакомые: поэт Владимир Дубовка, академик Гаврила Горецкий с женой, Александр Голуб, с которым вместе когда-то сидели в минской тюрьме, поэт Юрка Гаврук и многие другие. Константин Михайлович откровенно радовался и всячески помогал людям, возвращавшимся с далеких и трудных жизненных дорог в родной край.
Правда, были и письма, выбивавшие из рабочей колеи, вызывавшие злость и обиду. В одном из писем он жаловался: «Много шлют писем, попреков, скулят насчет денег...»
Надо сказать, что и раньше знакомые и незнакомые обращались к Якубу Коласу с просьбами дать взаймы денег. Обращались братья и сестры, далекая и близкая родня, земляки и просто люди, попавшие в беду, Константин Михайлович, конечно, не швырялся деньгами направо и налево, но не был и скупердяем. Он старался помочь людям, верил им и редко ошибался. Плохо было лишь тo, что в Миколаевщине давно бытовала легенда о Коласе-миллионере. Потому родня очень часто и назойливо требовала денег. Еще в августе 1952 года Константин Михайлович отвечал брату Юзику: «Ты пишешь, что я много денег отдаю чужим. Да, брате, приходится иногда и чужому человеку помочь, но эта моя помощь пусть не вызывает у вас зависти и зла на меня. Даю, сколько могу, и своим...» Перед самым 1956 годом он снова сдержанно и спокойно отвечает Юзику на его жалобы: «Не прав ты, когда утверждаешь, будто я помогаю тебе, как нищему: по десять тысяч нищим не дают. Кроме Коласова брата, у Коласа есть сестры, родственники и родственницы. Есть много и чужих людей, сирот, которые тоже нуждаются в помощи».
Шел 1956 год — последний год жизни.
Начался он с болезней. Константин Михайлович возвратился из Москвы с гриппом, потом началась традиционная пневмония. В марте опухли руки: врачи признали гриппозное воспаление суставов.
И пошло всё последнее...
30 апреля наведался в Миколаевщину. Пришло в голову набрать местной грязи и попробовать лечить ею руки. Но вышло так, что он, словно чуя душою недоброе, приехал попрощаться с родным гнездом. Побывал в Акинчицах, взглянул на хату, в которой родился. Прежде чем ехать в Смольню, завернул в Теребежи, постоял у могилы отца и матери, потом прошел на то место, где, как ему говорили, похоронен дядька Антось, постоял в раздумье, вытер слезу:
— Прощайте, дорогие! Худо мне, очень худо!.. Собираюсь приехать помирать в Смольню. Сяду где-нибудь в тенечке под липами, буду видеть Неман, буду вспоминать прожитое...
О намерении приехать в Смольню, чтобы здесь расстаться с жизнью, он сказал и брату Юзику.
Юзик на это ничего не ответил: то ли не дошло до него, то ли просто не придал значения словам. Константин Михайлович прошел в конец огорода, чтобы лучше видеть Неман и луга, залитые вешней водой. Он словно прощался со всею природой, с детством, с местами, с которыми была связана его жизнь в родном наднеманском краю. Всматривался в Неман долго и пристально, любовался дубами в Бервенце, потом пошел в хату...
Там гости уже вставали из-за стола. Константин Михайлович выждал, пока встанут все, сел на лавку, на то место, где сидел, когда приезжал Янка Купала. Взял полную чарку, мысленно чокнулся с Купалой, выпил, откусил хлеба и тут же вылез из-за стола.
— Куда, куда торопишься? Поешь! — забеспокоилась жена Юзика.
— Нет, надо спешить. К вечеру надо быть дома.
В скором времени он поехал в Москву. Необычность этой поездки состояла уже в том, что ехал не один, а в сопровождении сына Данилы и медсестры. Проведя несколько дней в Москве, снова заявился в «Барвиху». На дворе было лето, и холодные палаты не пугали его. Приехал он лечить руки, но спустя несколько дней спокойно отмечал: «Руки мои болели, болят и будут, наверное, болеть: мало осталось времени, чтобы вылечить их». Так оно и было: через две недели болели не только руки, но и все суставы плечей, локти, болели и ноги. Все это наводило на невеселые мысли. Михасю Лынькову он даже так писал из «Барвихи»: «Земля отказывается носить меня на своем горбу, и недалек тот час, когда она скажет мне: «Слезай с плеч, иди в мое нутро!» А мои ноги и руки подтвердят: послушайся, скажут, земли...»
Чтобы забыть про болезнь, не жить ею одной, Константин Михайлович думал об автобиографической вещи, принялся готовить сборники «Казкі жыцця» (самое полное издание) и критико-публицистических статей.
После «Барвихи» он поехал на какое-то время в «Королищевичи». Старые ели, что густою стеной обступали двухэтажный деревянный дом и дорогу, ведущую в столовую, выглядели на этот раз хмуро и наводили тоску. Было холодно и пасмурно. Летнего тепла не чувствовалось, часто моросил осенний дождь, солнце редко проглядывало из-за туч. Его последнее лето выдалось холодным и дождливым.
Днем, если светило скупое солнце, он сидел в кресле на крыльце, а под вечер иной раз шел на площадку перед домом, где горел костер. Сидел в отрешенной задумчивости и наблюдал, как пламя выхватывало из мрака уголок леса. Кругом сновали, кричали дети, подходили писатели и пробовали заговаривать с Константином Михайловичем — он отвечал спокойно, но неохотно.
Потом тихонько брел в свою комнату, ложился в постель и долго-долго не мог уснуть. Через открытое окно было слышно, как кричали у костра дети, потом кто-то из отдыхающих приехал на машине, под утро по подоконнику забарабанил дождь. Хандра, грусть и гнет одиночества. Забылся он, когда начало уже светать. Снились Мария Дмитриевна в белом переднике и Юрка в военной форме, загорелый и высокий. Они собирали его, Константина Михайловича, по боровики в Устье...
Через несколько дней он во второй и последний раз поехал на Нарочь. Ехал неохотно, но раз уж обещал Михалу-адмиралу (Михасю Лынькову) и другим нарочанцам. то слово надо было держать. Побыл там день-другой и стал собираться в обратный путь. Все, кто был на Нарочи в роли хозяев, упрашивали дорогого гостя:
— Константин Михайлович, ну куда вы спешите? Остались бы. Скоро солнце выглянет...
А кто-то нажимал на другое:
— Такие боровички под Свирью полезли... Не может же быть, чтобы все время дожди лили...
Отвечал спокойно:
— Много, хлопцы, у меня дел в Минске.