В углу сидит женщина, спина прямая, руки сложены на коленях. Она выглядит спокойной, профессиональной, ее темные волосы стянуты в тугую косу. В ней есть что-то собранное, что-то намеренное в том, как она держится, будто делала это тысячу раз прежде.
Эзра рядом со мной, сидит на краю кровати. Его рукав закатан, рука перевязана, но все еще в крови — от чего, не знаю — а на его лице буря из изнеможения и облегчения. Он выглядит так, будто не спал уже днями, тени залегли глубоко под глазами, его острые черты смягчены чем-то невысказанным.
— Эзра? — Мой голос хриплый, едва слышный шепот.
Его взгляд прикован к моему.
— Слава богу, ты очнулась, — говорит он голосом, которого я никогда не слышала у него таким мягким. В том, как он смотрит на меня, есть что-то обнаженное, что-то беззащитное.
— Что… случилось? — выдавливаю я, горло сухое и саднит.
Он выдыхает, проводя рукой по волосам.
— Ты упала с пирса. Я вытащил тебя, но холод… это было плохо, Круз. У тебя была гипотермия. — Его голос напрягается, челюсть сжимается. — А потом еще была лодка. Мне пришлось разобраться с ними, прежде чем я смог доставить тебя сюда.
Я моргаю на него, пытаясь осмыслить его слова. Мои воспоминания обрывочны, куски пазла, которые не складываются. Холод, вода, поглотившая меня целиком, изнеможение, тянущее на дно. Выстрелы. Тела.
— Я упала с пирса?
Его губы дергаются в слабейшей улыбке, хотя она не достигает глаз.
— Я же, блять, говорил тебе, — говорит он буднично.
Его тело обвивается вокруг моего — плотное, теплое и приземляющее, и я понимаю, что теперь все в порядке.
Кроме того… что это не так.
— Но… мне безопасно здесь находиться? — спрашиваю я, взгляд перескакивает на женщину в углу.
— Она из Ассамблеи, — говорит Эзра, проследив за моим взглядом. — Наш медик. Но она из хороших. Проверенная.
Я бросаю на него безразличный взгляд.
Он вздыхает и добавляет:
— Мной.
Женщина слегка склоняет голову, ее выражение мягкое, почти материнское, хотя я пока не доверяю этому.
Я снова смотрю на него, миллион вопросов крутится в голове. Как он может ей доверять? Как я могу ей доверять? И что он имеет в виду под «одна из хороших»? «Ассамблея» не особо славится добротой.
И почему он выглядит так, будто сражался в войне в одиночку?
— Ты в безопасности, — говорит он, будто читая мои мысли. Его рука касается моей, теплая, твердая и обнадеживающая. — Я позаботился об этом.
Он так много сделал, стольким пожертвовал, и я даже не знаю, с чего начать.
— Эзра… — начинаю я, но голос срывается. Слишком много нужно сказать, слишком много того, на что у меня нет сил облечь в слова.
— Отдыхай, — мягко говорит он, его пальцы осторожно сжимают мои. — Поговорим, когда будешь готова.
Тепло его прикосновения и его запах вокруг снова утягивают меня под воду, на этот раз в сон, который кажется безопасным, защищенным.
22
ЭТО ТО, НАД ЧЕМ я РАБОТАЛ
ЭЗРА
В комнате темно, если не считать мягкого свечения телевизора, его приглушенный свет мерцает на лице Круз. Она сидит, полулежа в моей кровати, укутанная в одеяла, ее поза более расслабленная, чем была за последние дни. Бледность на щеках все еще есть, но цвет начинает возвращаться. Она исцеляется. Медленно, но исцеляется.
Я смотрю на нее с того места, где стою, пульт в руке, затем делаю звук громче.
— Тебе нужно это увидеть, — говорю я, мой голос ровен, но отягощен чем-то более тяжелым. Чем-то окончательным. Она замечает это.
Она хмурится, ее взгляд перескакивает на экран, как раз когда голос ведущего новостей наполняет комнату, описывая последствия событий, которые я привел в движение до того, как увез ее в Сигроув.
«…прошлой ночью произошло вооруженное противостояние между правоохранительными органами и несколькими высокопоставленными членами того, что власти называют опасным криминальным синдикатом. Сообщается о множестве погибших, другие взяты под стражу. Среди подтвержденно погибших — несколько видных фигур, связанных с незаконной деятельностью, включая торговлю наркотиками, отмывание денег и организованное насилие…»
Глаза Круз расширяются, когда запись переходит к дрожащим кадрам с вертолета, показывающим перестрелку. Вокруг хаос — фургоны спецназа припаркованы неровной линией, в темноте мигают красные и синие огни, офицеры передвигаются плотными группами. Тела, накрытые брезентом, земля под ними темная и влажная.
И поделом.
— Что… — шепчет она, голос затихает, когда она поворачивается ко мне.
— Вот к чему я стремился, — говорю я, пересекая комнату и садясь на край кровати. Я опираюсь предплечьями на колени, пальцы переплетены, пока я смотрю, как изображения на экране укладываются в ее сознании. — Вот зачем мне был нужен чип. Зачем нам нужно было уехать, пока это не закончится. — Она не перебивает, просто смотрит на меня тем острым, оценивающим взглядом, ожидая, что я продолжу. — Тот чип был не просто рычагом давления для меня. Это была страховка, доказательство каждого больного, извращенного дела, которое совершила «Ассамблея». Месяцами я готовил улики — электронные письма, файлы, записи транзакций, кадры наблюдения. Все, что мне нужно было сделать — нажать «отправить».
— И ты нажал, — говорит она, голос полон смеси благоговения и неверия.
Я киваю, мой взгляд тверд на ней.
— Я отправил это правоохранительным органам, СМИ, всем, кого нужно было напугать, чтобы они держали свои гребаные рты на замке. Потребовались месяцы, чтобы собрать все воедино, убедиться, что каждая часть попала туда, куда нужно. Но как только чип покинул мои руки, распад «Ассамблеи» был лишь вопросом времени.
Ее взгляд возвращается к экрану, пока ведущий продолжает — перечисляет имена и показывает полицейские снимки арестованных. Некоторых из них я знал лично. Некоторых я хотел убить сильнее, чем хотел дышать.
Я внимательно наблюдаю за ней, за тем, как она воспринимает каждую деталь, за сменой выражения лица — от шока к чему-то другому. Чему-то более тихому.
— Те, кто действительно имел значение, теперь мертвы, — говорю я тише. — Погибли в перестрелках или гниют в тюрьме. Остались пешки, но ни у кого из них нет власти восстановиться. Не без людей наверху.
Она наконец поворачивается ко мне, голос нерешителен.
— А ты?
Я медленно выдыхаю, подаваясь вперед.
— Я единственный, у кого остался настоящий рычаг давления. То, что у меня есть, может уничтожить всех остальных, если они только посмеют выйти за рамки.
Было бы невозможно уничтожить их всех, хотя я бы сделал это, если бы мог. Но правда