— Знаю. Он твой?
— Пока нет.
— А когда будет?
Я пожала плечами. Лена не настаивала. Она научилась не давить, но наблюдать. В её взгляде читалось: «Я здесь, если что. Но решать тебе».
Ветров приезжал по субботам. Мы бродили по лесу, обсуждали детали. Он слушал мои идеи, иногда спорил, иногда соглашался. Между нами больше не было напряжения первой встречи. И не было той неловкой отстранённости, которая случилась после его признания.
Было что-то новое. Тихое. Глубокое.
Мы не спали вместе уже две недели. Не договаривались — просто так сложилось. Я приезжала с Лизой, он не хотел, чтобы Лиза видела нас вместе в «недетское время». Я уезжала до темноты, иногда он оставался ночевать в своей пустой квартире, иногда — я.
Но в середине мая всё изменилось.
Лиза заболела. Сильно — температура под сорок, кашель, слабость. Врач сказал: вирус, неделя постельного режима. Я взяла отгул, сидела с ней. Лена помогала, но у неё была сессия в универе (она решила получать второе высшее, в тридцать три года — безумие, но я гордилась).
На третий день болезни Лизы раздался звонок в дверь. Я открыла — Ветров. С пакетом продуктов, лекарствами и игрушкой — огромным плюшевым жирафом.
— Ты чего? — Я стояла в растянутой футболке, без косметики, с растрёпанными волосами. Такая, какой не показываю никому, кроме Лены и дочери.
— Ты не ела три дня. Лена сказала.
— Лена — предательница.
— Лена — заботливая сестра. — Он вошёл без приглашения, прошёл на кухню, начал раскладывать продукты. — Иди умойся. Я посижу с Лизой.
— Она спит.
— Значит, буду сидеть и смотреть, как она спит.
Я хотела возразить, но не стала. Ушла в ванную, умылась, переоделась в чистое. Когда вышла, Ветров сидел на краю Лизкиной кровати и тихонько гладил её по голове. Дочь спала, сжимая в руках жирафа.
— Она проснулась, когда я пришёл. — Он говорил шёпотом. — Сказала: «Дядя Саша, ты принёс мне жирафа? Я хотела жирафа». Я сказал, что принёс. Она улыбнулась и уснула.
— Ты ей нравишься.
— А тебе?
— Ты мне нравишься. Но сейчас не об этом.
Я села рядом с ним на край кровати. Лиза сопела, разметав волосы по подушке. В комнате пахло лекарствами и детским потом.
— Я скучал, — сказал он тихо.
— Две недели — не срок.
— Для меня срок. Я привык к тебе. К твоему голосу по утрам. К твоим чертежам, разбросанным по всему столу. К запаху твоих волос на подушке.
— Ты живёшь один. Твоя подушка пахнет только тобой.
— Пахла. Пока ты не начала приезжать. Теперь я меняю наволочки каждый день, чтобы сохранить твой запах.
— Это звучит как одержимость.
— Это звучит как любовь.
Я посмотрела на него. На его руки, лежащие поверх одеяла. На шрамы, на тату, на сломанный ноготь. На человека, который приехал в чужую съёмную квартиру, чтобы принести лекарства и игрушку для четырёхлетней девочки, потому что его женщина устала.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Серьёзно. Ты не обязан.
— Я никому ничего не должен, Анна. Я делаю то, что хочу. А я хочу быть там, где ты. Даже если ты в растянутой футболке и с кругами под глазами до колен.
Я улыбнулась. Впервые за три дня.
— Ты голоден?
— Умираю с голоду. Но сначала — ты.
Он настоял, чтобы я поела. Сам приготовил макароны с сыром — просто, быстро, почти по-студенчески. Мы ели на кухне, слушали, как в соседней комнате сопит Лиза.
— Она поправится, — сказал он. — Дети живучие.
— Знаю. Но сердце разрывается, когда она кашляет.
— Ты хорошая мать.
— Я просто мать. Которая работала, когда дочь нуждалась во внимании. Которая не заметила, как муж охладел. Которая...
— Стоп. — Он накрыл мою руку. — Хватит себя казнить. Ты делала всё, что могла. И продолжаешь делать. Остальное — не в твоей власти.
— Легко говорить.
— Не легко. Но это правда.
Мы доели. Он помыл посуду. Я смотрела, как его руки двигаются в мыльной воде — уверенно, спокойно. Домашний Ветров. Тот, которого не видел никто.
— Можно я переночую на диване? — спросил он. — На случай, если Лизе станет хуже. Ты не справишься одна.
— Справлюсь.
— Знаю. Но мне будет спокойнее.
Я кивнула. Он принёс из машины небольшую сумку — собрался заранее, значит, планировал остаться. Ублюдок. Хитрый, заботливый ублюдок.
Ночью Лиза проснулась с криком. Я вскочила, прибежала — Ветров уже сидел на краю её кровати, держал за руку.
— Тсс, маленькая, всё хорошо. Дядя Саша здесь.
— Мама... — Лиза тянула ко мне руки.
Я обняла её, прижала к себе. Она дрожала, лоб был горячим.
— Сейчас дадим лекарство, зайка. Всё пройдёт.
Ветров принёс воду, сироп. Мы вдвоём успокоили Лизу, уложили обратно. Я села в кресло рядом, не в силах уйти.
— Я посижу, — сказал он. — Иди поспи.
— Не могу. Вдруг опять...
— Я разбужу. Обещаю.
Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — спокойные, уверенные. Такие, которым хочется верить.
— Ладно, — сдалась я. — Разбуди.
Я ушла в спальню, легла, но не спала. Слушала, как он ходит по коридору, как открывает холодильник, как садится на диван. Через час тишина. Через два — шаги к моей двери.
— Анна.
— Я не сплю.
Он вошёл. Сел на край кровати.
— Она спит. Температура спадает.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он провёл рукой по моим волосам. — Ты такая красивая, когда не пытаешься быть сильной.
— Я всегда пытаюсь.
— Знаю. И это убивает тебя.
— Это держит меня на плаву.
Он лёг рядом, поверх одеяла. Не раздеваясь, не прикасаясь.
— Можно я останусь здесь? Просто лежать рядом.
— Можно.
Мы лежали в темноте. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела через одеяло. Это было не сексуально. Это было — близко. По-настоящему.
— Саша.
— М?
— Ты сам удивился, когда понял, что чувствуешь ко мне?
— Каждый день.
— И что ты чувствуешь сейчас?
— Спокойствие. Впервые в жизни. Я не боюсь, что ты уйдёшь. Не боюсь, что это кончится. Просто... лежу рядом и дышу.
— Это и есть любовь?
— Не знаю. Может быть.
— А если это просто привычка?
— Тогда я хочу привыкать к тебе каждый день.
Я повернулась к нему лицом. В темноте видела только очертания — сильные плечи, жёсткую челюсть, тени под глазами.
— Поцелуй меня, — попросила я.
— Лиза проснётся.
— Не проснётся. Она спит.
— Ты уверена?
— Я уверена, что хочу тебя поцеловать.
Он наклонился. Поцелуй был мягким, медленным, почти целомудренным. Никакой страсти, никакой спешки. Просто — губы на губах. Просто — я и он.
— Я люблю тебя, Анна, — прошептал он в