— Я знаю.
— Ты ещё не сказала в ответ.
— Я ещё не готова.
— Я подожду.
Он отстранился, лёг на спину. Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза.
И впервые за долгое время заснула без кошмаров.
Лиза поправилась через два дня. Ветров уехал утром, но оставил продукты на неделю и записку: «Если что — звони. В любое время».
Аккуратный почерк. Крупные буквы. Мужской.
Я спрятала записку в ящик стола — туда, где лежал чек из ювелирного. Полюсные вещи. Начало и конец. Старая боль и новая надежда.
Через неделю я приехала на участок с Лизой. Мы гуляли по лесу, собирали шишки, кормили уток на озере. Лиза бегала впереди, смеялась, показывала на белок.
— Мама, а здесь будет наш дом?
— Будет, зайка.
— А дядя Саша будет жить рядом?
— Будет.
— А мы будем к нему ходить в гости?
— Будем. Если он пригласит.
Лиза задумалась. — А почему дядя Саша не женится на тебе?
Я замерла.
— Потому что мы не готовы, малыш.
— А я хочу, чтобы он женился. Он добрый. И жирафа подарил.
— Любовь не измеряется жирафами.
— А чем?
— Временем. Заботой. Тем, как человек относится к тебе, когда ты болеешь.
Лиза кивнула, как будто поняла, и побежала дальше. Я смотрела ей вслед и думала: четыре года, а уже мудрее меня.
Вечером, когда Лиза уснула, я написала Ветрову:
«Я хочу принять твой подарок. Дом. Для нас с Лизой. Но с одним условием».
«Каким?» — ответил он через секунду.
«Ты не покупаешь мне дом. Ты даёшь землю. Я строю сама. На свои. Медленно, но верно. А ты помогаешь с подрядчиками и материалами. Я не хочу быть твоей иждивенкой».
Он молчал пять минут. Десять. Я уже думала, что обидела его.
Потом пришло сообщение:
«Ты невозможна. Я предлагаю тебе дом — ты торгуешься. Ладно. Земля твоя. Подарок. Без права отказа. Остальное — как скажешь».
«Это не подарок. Это — фундамент».
«Нашего общего будущего?»
«Моего с Лизой. Причём тут ты?»
«Я буду рядом. В ста метрах. Это достаточное расстояние?»
«Пока да».
«А когда нет?»
«Тогда построим мост».
«Договорились».
Я смотрела на экран и улыбалась. Улыбалась так, что болели щёки. Улыбалась впервые после развода — не дежурно, не через силу. По-настоящему.
Перед сном зашла в телеграм-канал Виктории.
Новый пост: «Некоторые встречи меняют жизнь. К лучшему или худшему — поймёшь потом. Главное — не бояться открывать новые главы».
Фото — она в обнимку с мужчиной. Лица не видно, только спины. Но я узнала куртку. Чёрную, кожаную, с серебряными заклёпками.
Куртку Кирилла.
Они снова вместе.
У меня остановилось сердце.
Я увеличила фото, вгляделась. Похоже, снято в кафе. На столе — два кофе, круассан, её рука в его руке.
— Тварь, — прошептала я.
Тварь — о нём. О ней. О себе — за то, что снова полезла.
Я хотела написать Ветрову. Позвонить. Закричать. Но не стала.
Просто закрыла приложение, положила телефон на тумбочку, легла.
И не спала до утра.
Смотрела в потолок, считала трещины, слушала, как дышит Лиза. Думала о том, что любовь — это не всегда про счастье. Иногда — про выбор. Кого простить. Кому верить. На кого поставить, зная, что проигрыш реален.
Я поставила на Ветрова. Но страх, что этот тотализатор когда-нибудь закроют, не проходил.
Он оставался со мной — липкий, холодный, как утренний туман над озером.
И я не знала, как от него избавиться.
Может, никак.
Может, просто — научиться жить с ним. Как с шрамом. Как с памятью. Как с домом, построенным на земле, которая когда-то была чужой.
Глава 12. Вкус его кожи на моих губах
Июнь выдался душным. Город задыхался в асфальтовом мареве, кондиционеры в офисе работали на износ, но спасали слабо. Я сидела над чертежами дома Ветрова — финальная стадия, ещё две недели, и можно отдавать в работу. Пальцы скользили по планшету, линии ложились ровно, но мысли были далеко.
Мы не виделись пять дней. Он уехал в командировку — закупка камней для новой коллекции, Антверпен, Амстердам, какой-то закрытый аукцион в Швейцарии. Звонил каждый вечер, голос усталый, но мягкий.
— Соскучилась? — спросил вчера.
— По тебе? Нет. По твоему кофе — да.
— Врунья.
— Проверь.
— Проверю. Послезавтра.
Послезавтра — это сегодня.
Я смотрела на часы в правом нижнем углу экрана. 16:47. Его самолёт садится в 19:20. Потом таможня, дорога, пробки. В лучшем случае он будет дома к десяти. Я собиралась приехать к одиннадцати.
Лена забрала Лизу на выходные — в зоопарк, в кино, в парк аттракционов. Дочь была счастлива, я — свободна. Свободна, чтобы думать только о нём.
В семнадцать ноль-ноль я закрыла ноутбук, собрала вещи, вышла из офиса. Вместо того чтобы ехать домой, направилась в торговый центр. Купила бельё — чёрное, кружевное, почти прозрачное. То, которое он хотел увидеть на мне ещё в первый раз, но я постеснялась. Новые духи — горькие, с нотками табака и кожи. Те, что пахнут, как его квартира.
Дома — душ, макияж, платье, которое Лена назвала «убей наповал». Тёмно-зелёное, в пол, с разрезом до бедра. Волосы распущены, туфли на шпильке — хотя ехать на такси, какая разница. Но я хотела быть красивой. Для него.
В одиннадцать двадцать я стояла у его двери. Сердце колотилось где-то в горле. Позвонила.
Дверь открылась не сразу. Через минуту — взъерошенный, в джинсах и расстёгнутой рубашке, с влажными после душа волосами. Он только что вернулся.
— Ты рано, — сказал он хрипло.
— Я не могу ждать. — Я шагнула внутрь, толкнула дверь ногой, прижала его к стене. — Пять дней. Это слишком много.
Он улыбнулся — устало, но довольно.
— Соскучилась.
— Заткнись.
Я поцеловала его. Жадно, дико, вкладывая в поцелуй всю тоску, всё напряжение, всю злость на себя за то, что позволила себе привязаться. Его руки скользнули по моей спине, сжали талию.
— Анна... — выдохнул он мне в губы.
— Не говори ничего. Просто...
Я не договорила. Потому что он подхватил меня на руки, понёс в спальню. По дороге я расстёгивала пуговицы его рубашки, одну за другой, пока ткань не распахнулась, открывая грудь, шрамы, татуировку с черепом и розами.
— Ты пахнешь по-новому, — сказал он, укладывая меня на кровать.
— Новые духи.
— Мне нравится. Но я хочу чувствовать тебя. Настоящую.
Он навис сверху, раздвинул полы платья, провёл рукой по бедру. Я выгнулась, встречая его ладонь.
— Соскучилась по моим рукам?
— По всему.
Он расстегнул платье, стянул его,