От присутствия знакомого человека действительно становилось спокойнее. Кан пошёл обратно к хижине с медленным шагом. Внутри не было паники, но было неприятное тяжёлое ощущение — не страх, скорее ощущение, что привычная почва под ногами стала мягче. Сейчас ему предстояло собрать вещи, попрощаться. Всё просто. Но это будет долгий и тяжелый день.
Когда Кан вернулся домой, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы стены хижины начали нагреваться. Мать убирала посуду после утренней трапезы, отец сидел на низкой табуретке и затачивал нож для хозяйства, но делал это медленно, больше для того, чтобы занять руки. Кан вошёл, и родители сразу поняли без слов: его выбрали. Мать первой нарушила тишину:
— Когда уходите?
— Завтра с рассветом.
Отец ничего не сказал, только придвинул к сыну старый сотканный из грубого волокна мешок.
— Сложи то, что нужно. Остальное там выдадут.
Кан сел на колени и начал перебирать то немногое, что у него было: сменные штаны, старую, но ещё крепкую куртку из грубой ткани, плетёный шнурок, маленький нож. Мать добавила к этому свёрток рисовых лепёшек и кусочек вяленой рыбы — еда в дороге важнее любой вещи.
Отец поднялся, прошёл в угол и вернулся с коротким деревянным шестом. Когда-то он использовал его сам, на каменоломнях, о которых раньше рассказывал только мимоходом.
— Возьми, -сказал он. — Не оружие, но поможет, если возникнет какая-то неприятность.
Кан аккуратно взял шест. Дерево было гладким, отчасти отполированным временем и руками. Он никогда не видел отца настолько серьёзным, но сейчас тот выглядел так, будто мысленно уже провожал сына в далёкую, холодную степь.
— Мама… -начал Кан.
Но та только поправила складки на его старой куртке и сказала:
— Вернись и всё. Остального не нужно говорить.
Она не обнимала, в их семье так не было принято, но руки её задержались на его плечах чуть дольше обычного. Этого было достаточно.
После обеда Кан вышел во двор. Нужно было обойти соседей, поделиться оставшейся частью дневных работ, передать кому-то мелкие обязанности.
Старики у входа в деревню пожелали ему лёгкой дороги.
Женщины, что плели сети у водяного канала, сказали, что принесут его матери сушёных овощей, чтобы в первое время не пришлось лишний раз ходить на рынок.
Весь день прошёл в тихих, сосредоточенных сборах. Никто не драматизировал, такова жизнь людей Империи, особенно на её северных рубежах.
Когда солнце стало склоняться к горизонту, Кан наконец понял: он собрал всё, что мог. Завтрашний день уже не принадлежит ему. И всё же было одно место, куда хотелось сходить перед уходом. Река.
Дорога к ней была знакома с детства. Узкая тропинка между бамбуковыми зарослями, потом низкий склон, затем гладкие камни у воды. В другое время здесь собирались мальчишки ловить рыбу, плескаться, играть, строить хлипкие плотики. Сейчас Кан сидел на камнях один.
Солнце отражалось в воде золотистыми полосами, и какое-то время всё казалось удивительно тихим, как будто мир замер, желая подарить ему последний мирный вечер.
Кан присел на корточки и смочил руки. Вода была прохладной и чистой.
Он не знал, зачем пришёл. Просто чувствовал, что должен. Перед уходом попрощаться с местом, которое было для него чуть больше, чем просто источником рыбы и воды. Здесь он думал, когда на душе было тревожно. Здесь прятался от мира, когда хотелось тишины.
Особых мыслей сейчас не было, лишь тяжёлое ожидание. Он не боялся границы, не боялся северян. Боялся неопределённости, растянутой на месяцы, может, годы. Ветер усилился. С юга подтянулись темные и плотные тучи. Для этого времени года вечерние дожди были редкостью. Кан всмотрелся в небо и почувствовал, как воздух стал чуть влажнее. Он поднялся и прошёл вдоль берега, стараясь не замочить ноги. Вдалеке тихо громыхнуло. Кан остановился и вслушался. Гром был слабым, будто в глубине облаков, но затем повторился, уже ближе.
Странно… Он думал, что дождя сегодня не будет. Утром небо было чистым, впрочем, на севере погода менялась быстро.
Казалось бы, стоит вернуться. Но Кан почему-то не спешил. Хотелось ещё немного постоять здесь, у воды.
Гром повторился третий раз, теперь отчётливо.
Ветер качнул бамбук на склоне, листья громко зашуршали. Воздух стал тяжелее, будто напитался сыростью. Над рекой пробежала серая рябь.
«„Пора идти?“»
Но ноги сами принесли его ближе к перекату, туда, где вода пенится между двух выступающих камней. Он часто там сидел. И сейчас хотел просто посмотреть, как волны разбиваются о камень.
Тучи быстро сгущались. Первые холодные капли упали на плечи. Кан поднял голову. Небо уже было почти чёрным. Он шагнул назад.
Снова грохот и почти сразу резкая, ослепляющая вспышка. Кан не успел ни закричать, ни отшатнуться. Молния ударила не в него, но в камень рядом, всего в пяти шагах.
Земля вздрогнула. Электрический разряд, поразивший Кана, сбил его с ног. Парень упал в мокрые камни, ударился о край берега, всё тело свело от судороги, будто кто-то невидимый на мгновение сжал его изнутри. В ушах звенело, дыхание сперло, а сердечный ритм сбился. Кан попытался подняться, но мир уже поплыл.
Слышался только сильный дождь и отдалённый раскат грома, уходящий куда-то за холмы. Кан вдохнул, но тело не слушалось. Тьма подступила так быстро, будто кто-то накрыл его чёрным покрывалом. Он провалился в неё без борьбы…
Холод. Это было первое, что он ощутил. Холод от мокрых камней под спиной, от сырого ветра, от одежды, прилипшей к телу. Холод пронизывал до костей, будто тело пролежало на берегу всю ночь.
Кан открыл глаза. Над ним был серый утренний свет. Грозы больше не было. Тучи разошлись, оставив только тяжёлый запах сырости и следы дождя на земле. Птицы перекликались с дальних деревьев, как будто ничего необычного не произошло.
Кан заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова гудела, но боль была не такой сильной, как он ожидал. Он провёл рукой по виску — кожа тёплая, волосы мокрые, но крови нет. Он рывком сел, тяжело дыша и с этим вдохом мир словно качнулся.
Внутри, в глубине сознания, что-то распахнулось. Как будто тяжёлая дверь, запертая долгие годы, сорвалась с петель. В одно мгновение в голову хлынули чужие… нет, его собственные воспоминания, но такие далёкие, будто из другой жизни. Их было слишком много. Городские улицы, серые дома, запах солярки, военные колонны на шоссе. Сирены. Взрыв. Кровь. Тишина. Брест. Натовский авиаудар. Ослепительный свет… совсем другой, но такой же белый.
Кан зажал голову руками. В груди сжалось, дыхание сбилось. Мгновение