У меня из ушей, кажется, и правда пошёл дым. Горячий, едкий, от бессильной ярости. Это Я халтурю? Я, которая последние три месяца жила этим проектом, которая засыпала и просыпалась с мыслями о криволинейных кровлях и мраморных полах для этого неадекватного сквалыги? Которая выслушивала его безумные идеи в десять вечера и рисовала эскизы в субботу? Это я халтурю?!
— Но, Петр Демидович, — мой голос прозвучал хрипло, я попыталась вставить хоть слово защиты, — вы же знаете, клиент постоянно меняет…
— НИЧЕГО! — он рявкнул так, что я инстинктивно отшатнулась. Его лицо приблизилось, и я увидела крошечные лопнувшие капилляры на его носу. — Я ничего не желаю слышать! Никаких оправданий! Его величество клиент всегда прав, даже когда он идиот, Северцева! Это аксиома нашего бизнеса, которую вы, молодые и талантливые, упорно не желаете усваивать! Ты поняла меня? Ясно тебе?!
Я молчала, стиснув зубы так, что челюсти свело. Глотала ком обиды, который подкатывал к горлу. Стояла и принимала удар, как подставленная мишень.
— У тебя, — он тыкал пальцем в воздух перед моим лицом, — времени до конца этой недели. Пятница. Вечер. Я хочу на своём столе видеть новый, окончательный, идеальный и, главное, УТВЕРЖДЁННЫЙ клиентом проект. Всё. Если ты не справишься… — он сделал паузу для драматического эффекта, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовольствие, — то я тебя не задерживаю. Найдём кого-нибудь более сговорчивого. А теперь, — он махнул рукой, отворачиваясь к своему креслу, будто я уже перестала существовать, — за работу! И чтобы я тебя здесь больше не видел без результата!
Всё. Представление окончено. Шеф спустил на мне пар, выпустил пар, как из перегретого котла. Теперь он, наверное, сядет в своё кожаное кресло, довольный собой, и будет смотреть на город, а я… а я выйду отсюда с чувством, будто меня пропустили через мясорубку, выплюнули и ещё и наступили на остатки сапогом.
Не сказав ни слова, я развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком.
В приёмной Маша кинула на меня взгляд, полный такого искреннего сочувствия, что мне снова захотелось зарычать или разрыдаться. Я выбрала первое, но про себя.
— Ну что? — тихо спросила она. — Сильно прочихвостил?
— Да как всегда, — я сделала глоток воздуха, пытаясь вернуть себе самообладание. Голос дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. — Опять увольнением грозился. Стандартный набор.
— Ха, — фыркнула Маша, пытаясь меня подбодрить. — Да, конечно, он тебя уволит! Можно подумать, он это добровольно сделает. Кто ж вместо тебя этих… этих «особенных» клиентов, вроде твоего Царева, брать-то будет? Ты же единственная, кто дольше двух недель с ним не сбегает в истерике. Он это знает. Просто поорать надо было, вот он и отыгрался.
— Это точно, — согласилась я, и в её словах была горькая правда. Я была специалистом по «сложным» клиентам, потому что у меня не было выбора. Потому что за моей спиной не было папиной фирмы или богатого мужа. Только я, мои навыки и стальная, выстраданная выдержка. — Ладно, пойду работать. А то сроки, как назло, горят.
Я уже направлялась к выходу, когда Маша окликнула меня:
— Насть, а ты на обед пойдешь? Я собираюсь в то итальянское на углу, там новые салаты…
— Нет, — я покачала головой, даже не оборачиваясь. — Обедай без меня. Мне сегодня ещё к этому самому заказчику, к Цареву, доехать надо, попытаться вразумить. Поэтому на обед времени не будет.
Её сочувствующее «удачи» я поймала уже в коридоре.
* * *
Оставшийся день пролетел в каком-то лихорадочном, но бесплодном вихре. Я звонила Цареву, уговаривала, слушала новые бредовые идеи, пыталась втиснуть их в хоть какую-то логическую схему. Глаза слипались от усталости, на экране монитора начинало рябить, а в животе завязался тугой, болезненный узел от голода. За весь день я не съела ничего, кроме куска чёрствого тоста утром, и даже не выпила чашку кофе. Кофе требовал хоть пятиминутной паузы, а у меня не было и этих пяти минут.
Когда настенные часы в нашем open-space наконец показали начало седьмого, я откинулась на спинку стула, ощущая себя выжатым лимоном. Рабочий день формально окончен. Пора ехать домой.
Вот только… не хотелось. Совершенно не хотелось.
Мысль о том, что меня ждёт, повисла в сознании тяжёлым, неприятным грузом. Пустая, тихая квартира. Холодильник, в котором, скорее всего, лишь баночка оливок и кусок сыра. Полумрак, нарушаемый только светом уличного фонаря за окном. И тишина. Такая громкая, всепроникающая тишина, в которой слишком отчётливо слышны собственные мысли, сомнения и этот гулкий стук одиночества.
Да и смысл куда-то торопиться? К кому? Меня дома никто не ждёт. Даже кота нет, чтобы, мурлыкая, тереться о ноги и напоминать, что ты кому-то нужен. Не то что мужчины… Мысль застряла, горькая и пошлая. Я и правда уже забыла, когда в последний раз у меня был секс. Не просто мимолётная связь, а хотя бы та, что снимает напряжение и даёт почувствовать себя хоть на мгновение желанной. Всё засосала эта проклятая работа, долги, чувство долга перед самой собой, что надо выбиться, утвердиться. А в итоге — тридцать первый этаж, кричащий шеф и пустой дом. Надо исправляться. Обязательно. Как-нибудь. Не сегодня.
Меня отвлёк от мрачных раздумий звук входящего сообщения. Я потянулась к телефону, и мельком взгляд упал на экран. Лика.
Текст был коротким, но по нему било такой волной отчаяния, что у меня похолодело внутри. «Он меня бросил. С той, с которой я его застала. Всё кончено».
«Бедняжка, — пронеслось в голове. — А ведь я её предупреждала. Говорила же, что Макс — ненадёжный, что он смотрит по сторонам». Но мы все такие, правда? Все надеемся на лучшее. Все верим, что именно для нас человек изменится, что наша история — особенная. А потом сами страдаем от своей же доверчивости, от этой дурацкой, прекрасной надежды.
Я уже набирала ответ, чтобы сказать, что сейчас выезжаю, как телефон зазвонил. Таксист сообщил, что подъехал. Не успев даже толком добраться до своей квартиры, я дала адрес Лики. Ехать к себе одной в таком состоянии не было сил.
* * *
Она приехала ко мне, вернее, к подъезду моей пятиэтажки, уже через двадцать минут, заплаканная, с опухшим лицом, но с каким-то странным, опустошённым спокойствием в глазах. Я