— А я тебе говорила! — заявила я, наполняя бокалы до краёв, как только мы устроились за столом. — Говорила и не раз, что мудак твой Макс! Самовлюблённый, ветреный эгоист! Но ты же у нас девочка взрослая, других слушать не приученная!
Лика молча смотрела на вино в бокале, потом сделала большой глоток.
— Значит так, — заключила я, ставя бутылку на стол с решительным стуком. — Прекращаем страдать. С сегодняшнего дня начинается новая жизнь, Лик. И в этой новой жизни никаким козлам, вроде твоего бывшего, места больше нет. Ты меня слышишь? Ни-ка-ким!
— Да я и не страдаю, — тихо, но чётко сказала она, и в её голосе действительно не было истерики. Была усталость. — Знаешь, даже кажется, что камень с плеч свалился. Вот честно. Я всегда думала, что люблю его, что хочу с ним семью, детей, всю эту историю… А сегодня увидела их вместе, и… ничего. Никакого удара в сердце. Просто пустота. Нет, мне, конечно, обидно. Унизительно. Как он мог так поступить? Но… чувства потери, будто родного человека не стало, — нет. Вообще нет. Может, я ещё не до конца это осознала?
Я пристально посмотрела на неё, на её милое, знакомое до каждой родинки лицо, и покачала головой.
— Нет, милая. Не «не осознала». Просто человек он не твой. И ты подсознательно это всегда ощущала, просто себе самой до последнего признаваться в этом не хотела. Сердце давно знало, что он чужой. Вот голова сейчас и догнала.
— Может, ты и права… — она вздохнула и допила свой бокал.
Тишина повисла ненадолго, комфортная, дружеская. А потом Лика подняла на меня глаза, и в них появилось что-то нерешительное, почти виноватое.
— Настюш… Помнишь, я рассказывала, что Решетников, наш начальник из головного офиса, предлагал мне перевод в Питер? На повышение.
Ледяная струйка пробежала по моей спине.
— Но… ведь ты отказалась! — выпалила я, уже чувствуя, куда ветер дует. Не хотела верить своим догадкам. — Не-е-ет! — протянула я, поднимая палец. — Только не говори, что из-за этого бывшего козлины ты теперь, на зло ему, решила согласиться и махнуть за тысячу километров? Только попробуй такое сказать! — я пригрозила ей пальцем, на котором красовался недавно сделанный маникюр. — Я ведь без тебя здесь с ума сойду! Понимаешь? Сой-ду!
Мы были друг для друга не просто подругами. Мы были семьёй. Единственной и неповторимой. Без Лики этот город, и без того холодный, превратился бы для меня в ледяную пустыню.
Лика потупила взгляд, играя ножкой бокала.
— Ну, вообще-то… я уже согласилась. Пока к тебе на такси добиралась. Отправила письмо.
— ЧТОООО?! — я подскочила со стула так резко, что он заскрипел. Кровь ударила в виски. — И ты только СЕЙЧАС мне это говоришь?! Ну, ты и засранка! — вырвалось у меня, но в этом слове не было злобы, была лишь паника и боль. — С этого и надо было начинать, а не с истории про Макса!
Я забегала по кухне, как раненый зверь в клетке. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мы были неразлучны. Познакомились в детдоме, куда я попала после того, как моих родителей не стало в той дурацкой, нелепой аварии. Из родственников осталась только бабушка, которая, убитая горем, слегла и через год тихо угасла. И я осталась одна. Совсем одна. Пока в моей жизни не появилась Лика — такая же восьмилетняя девчонка с огромными глазами и своей историей потерь. Мы стали друг для друга всем. Сёстрами. Матерями. Защитницами. Мы выживали вместе.
Выйдя из стен детдома, мы обе получили от государства те самые заветные, убогие, но свои квартиры. Денег не хватало катастрофически, но мы нашли выход. Поступили на экономический — не из любви к цифрам, а потому что там была хорошая стипендия. Свои квартиры сдали, а сами ютились в общежитии, деля одну комнату на двоих. Потом, когда стало полегче, я загорелась своей настоящей мечтой — архитектурой. Поступила заочно и вот теперь, через тернии, пыталась пробиться. Всё это время Лика была рядом. Она всегда верила в меня больше, чем я сама. И я — в неё.
И вот теперь она собиралась всё это бросить и уехать.
— Так, хватит киснуть! — заявила я, резко остановившись перед ней. Внутри всё клокотало от противоречивых чувств: эгоистичной паники и понимания, что для неё это шанс. Но эгоизм пока побеждал. — И хватит сидеть, как ива плакучая! Сейчас мы с тобой собираемся, причёсываемся, красимся и отправляемся в клуб. Ты меня вообще слушаешь? Ну и что ты уставилась? Поднимай свою очаровательную, но убитую горем попку и бегом в душ! У нас два часа, не больше!
Лика посмотрела на меня, как на ненормальную.
— Куда? — искренне, почти по-детски удивилась она. Всю мою пламенную речь она, похоже, пропустила мимо ушей.
— Что значит «куда»?! — всплеснула я руками. — Я тебе битый час только о том и твержу! Мы идём в новый клуб, который открылся в центре. «Эдем» называется. Говорят, нереально круто. Так что у нас есть ровно два часа, чтобы привести себя в божеский вид и начать новую жизнь с правильной ноты!
Она покачала головой, и в её глазах появилось упрямство, которое я знала так же хорошо, как и своё собственное.
— Я никуда не пойду. Ты же прекрасно знаешь, что не люблю я всего этого — толкотни, грохота, пьяных рож. Тем более мне ещё вещи собрать надо. Упаковаться. У меня через три дня уже поезд на Питер. Так что нет, Насть. Нет и точка.
Я упёрла руки в боки и посмотрела на неё так, как когда-то смотрела в школьной столовой, когда она отказывалась дать списать контрольную.
— Я, — сказала я медленно и чётко, — даже слышать ничего не хочу. Ты едешь через три дня. Значит, сегодня и завтра — мои. А сейчас мы идём веселиться. Или тебе придётся иметь дело не только с разбитым сердцем, но и со мной в режиме «сибирской шаманки». Выбирай.
В её глазах мелькнула искорка. Слабенькая, едва живая, но это было уже что-то. Не улыбка, но почти. Она тяжело вздохнула.
— Ладно. Только ради тебя. И только на пару часов.
«Пара часов», — подумала я, уже таща её в ванную. Этого было более чем достаточно, чтобы всё изменить. Или чтобы наткнуться на то, что изменит всё без нашего ведома. Но об этом я, конечно, не догадывалась.