— Здесь врачи и медсестры делают всё возможное, чтобы помочь, — говорю я, стараясь говорить мягко, но уверенно. — Они настоящие герои. И пациенты спят, набираясь сил, чтобы победить травму и болезнь.
Наташа кивает. Смотрит на меня, а затем на пациентов. Я же не дурак, понимаю, что эта картина может быть слишком тяжёлой для неё.
— А мама? — тихонько спрашивает она, словно боится разбудить пациентов.
— Здесь, — отвечаю мягко, указывая на одну из кроватей. — Она получает помощь от врачей и медсестер. За ней постоянно приглядывают.
Хочу добавить, что если что-то пойдёт не так, то мне сразу сообщат, но не решаюсь. Эта информация точно Наташу напугает.
— Приглядывает? Баба Маша? — переспрашивает она.
— Да, Мария Семёновна. Она хороший человек и отличная медсестра с огромным опытом.
Наташа поворачивается и смотрит на свою маму, её лицо искажается от тревоги. Я вижу, как она пытается осознать происходящее, как маленькое сердце борется с волнением и страхом.
— А мама… она точно в порядке? — спрашивает дрожащим голоском.
Я сглатываю, ощущая тяжесть на сердце. Я знаю, что сейчас очень важно говорить правду, но сам верю, что с Алёной всё будет хорошо. Как будто бы критический рубеж уже пройден. Ну почти. Она стабильна, а значит, через день-два покажет стойкую положительную динамику.
— Скажи ей что-нибудь, — вместо ответа прошу. — Она чувствует твою поддержку. И, наверняка, быстрее будет поправляться.
— Мамочка, — шепчет Натали, — мамочка, я тебя очень люблю. Пожалуйста, не болей. Пожалуйста, не спи долго. Мне очень страшно, — потом вдруг замирает, понимая, что сказала что-то не то. — Ой, мама испугается. Мама будет волноваться за меня, — шепчет уже мне, потом снова смотрит на Алёну. — Мама, тут дядя доктор, он такой хороший, он спас тебя, он обо мне позаботится, ты только не волнуйся. Спи, мамочка, сколько надо, выздоравливай. Я тебя очень люблю. А обо мне не переживай, я не одна, дядя доктор не позволит, чтобы со мной что-то случилось. — И снова. — Я люблю тебя, мамочка.
А я думаю, как я теперь оставлю Наташу, после того, что она произнесла для мамы? Да никак… Она действительно верит, что я не брошу, что позабочусь. Какой социальный работник, какой казённый дом, центр временного пребывания к чёрту?
Выходя из реанимации, уже знаю, как поступлю.
Заберу Наташу к себе.
Только на каком основании?
Как мне увезти её легально, чтобы не обвинили в воровстве ребёнка?
Глава 4
— Постой у Марии Семёновны, — прошу Натали. — Я буквально на минуту задержусь, даже меньше.
Оставляю девочку у недовольно качающей головой медсестры, а сам подхожу к кровати Алёны. Рука тянется сама собой и касается её мягкой прохладной кожи, гладит щёку. Я вижу бледные веснушки на носу, их никогда и не было много, но они всегда придавали Алёнке какой-то неповторимый шарм.
— Я позабочусь о твоей дочери, Алёна. Ты только борись и не сдавайся. Я знаю, что всё может быть хорошо. Я рад, что ты попала в мои руки, — переплетаю наши пальцы, и мне даже кажется, будто Алёна слегка сжимает мои.
Но это, конечно, обман.
Её сердце бьётся ровно. Она без сознания, плюс глубокий сон после анестезии. Но Алёна должна прийти в себя. Должна. У неё всего лишь сломана рука, но были травмы внутренних органов. Я всё залатал, как мог, и остаётся лишь молиться и уповать на высшие силы.
Врачи не атеисты. Вернее, не все врачи атеисты. Даже безнадёжные случаи каким-то чудом вытягиваются с того света. Уж как тут не поверить во что-то сверхъестественное.
Ноосфера, космический разум, бог… называй, как хочешь.
Вот и сейчас я у кого-то там прошу оставить мне эту женщину.
Нам ведь есть, что обсудить, когда она поправится.
— Я приду завтра, — сообщаю ей. — Проверю, как ты. Очень надеюсь, что уже очнёшься. Наташу я заберу к себе. И буду верить, что меня за это не пристрелят.
Даже усмехаюсь, прежде чем аккуратно отпустить её руку. И в этот момент сердечный ритм Алёны чуть-чуть ускоряется. Напрягаюсь, смотря на монитор. Снова всё ровно.
Мне же не показалось?
Возможно, она поняла меня?
— До завтра, Алёна.
Подойдя к посту медсестры, я киваю Клёпиной, затем беру Натали под локоть и веду обратно на отделение. Надо забрать вещи и сказать Мире, что я увожу девочку с собой.
Оставлю расписку, — решаю я. — Что жизнь и здоровье ребёнка беру на себя или как там положено, а дальше буду разбираться по факту.
Натали всю дорогу притихшая, когда выходим из больницы, оглядывается на здание и замедляет шаг.
— Страшно маму оставлять одну.
— Она не одна, — успокаиваю, — с ней профессионалы и наш добрый ангел Мария Семёновна.
— Баба Машенькая хорошая, — улыбается слабо. — Она мне конфету дала, — вытаскивает из кармана нечто шоколадное всмятку. Видимо, держала её в руке, и конфетка начала таять.
— Так, расскажи мне о себе, что ты любишь, чем увлекаешься. А то я ничего не знаю. Чем ужинаешь обычно?
Я даже не представляю, чем кормить маленькую девочку, я же хирург, а не педиатр.
Дети любят поболтать о себе, и Наташа вываливает на меня кучу информации, и, конечно, начинает не с еды.
— Я очень люблю рисовать. У меня есть цветные карандаши и огромный альбом, в котором я рисую всякие картинки. Радуги, котиков и даже динозавров!
— Динозавров? Да ты настоящая художница.
Наташа улыбается и кивает.
— Да, я художница.
Наконец, она развеселилась хоть чуть-чуть.
— Иногда я рисую маму и папу, а ещё иногда — себя в красивом пышном платье, как принцесса.
Меня напрягает упоминание папы. Ведь это впервые, когда Натали о нём говорит. Я не видел документов Алёны, а в карте семейное положение не указывали. Наташа не просила связаться с папой или ещё с кем-то из родни. А теперь, возможно, у неё отец есть?
— Папу? Мы можем позвонить твоему папе? Ты знаешь, как с ним связаться?
Она мотает головой, потом говорит.
— Я его давно не видела.
— Значит, вы с мамой вдвоём живёте?
— Иногда с бабушкой и дедушкой, когда к ним приезжаем.
— Надо им позвонить, ты знаешь, как? Может, у тебя где-то номер записан?
Наташа снова качает головой.
— Мама знает. Она проснётся и позвонит.
— Ну, хорошо. А что ещё ты любишь?
— Гулять люблю, особенно когда погода хорошая. Но мне нравится, когда идёт дождь. Я бы хотела шлёпать по лужам, но маме не любит грязь и в плохую погоду я