Он – акула в своем деле. И благодаря ему я сейчас не в камере, а под домашним арестом. Хожу с электронным браслетом на щиколотке, который иногда холодит кожу и напоминает: свобода у меня условная, как и все в моей жизни на данный момент.
Но главное остается то, что Мише нашли донора.
Я поднимаю взгляд на длинный белый коридор. В угнетающей тишине каждый звук становится громче: шаги, дыхание, шорох одежды.
Я хожу из стороны в сторону снова и снова. Чтобы отвлечься и забыть о времени, я считаю плитки на полу, потом сбиваюсь и начинаю заново.
Внутри все стянуто в один узел.
За дверьми операционной сейчас решается все. Я останавливаюсь, смотрю на красную лампу над дверью. Она еще горит.
Почему так долго? Сколько уже? Час? Два? Пять?
Я провожу руками по лицу, затем по волосам.
— Маш, все будет хорошо, — тихо произносит Сережа, стоя чуть в стороне и опираясь плечом о стену.
Его руки скрещены на груди.
Я криво усмехаюсь.
— Ты уже это говорил.
Он чуть склоняет голову.
— И повторю еще раз.
Я качаю головой.
— А если нет?
Сергей отталкивается от стены и подходит ко мне.
— Я не выдержу, Сереж, — шепчу я, глядя на него снизу вверх. — Второй раз не выдержу.
— Все будет хорошо. Я рядом.
Я медленно выдыхаю и киваю, заставляю себя в это поверить безоговорочно.
Он берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Я утыкаюсь лбом ему в плечо, закрываю глаза.
— Я очень боюсь, — шепчу я.
Он проводит рукой по моей спине.
— Я знаю.
Через десять минут я сижу на скамейке, хотя еще минуту назад не могла стоять на месте. Сергей буквально заставил, приказав своим строгим тоном:
— Сядь.
И вот я послушно сижу, сцепив пальцы в замок, а внутри все равно продолжаю ходить туда-сюда по одному и тому же маршруту, от страха к надежде и обратно.
Сергей не сидит, он не умеет ждать просто так. Он тихо разговаривает с какими-то врачами, но я ничего не слышу.
Он все контролирует, проверяет, держит ситуацию под контролем. И я быстро привыкаю к этому.
Пока я сидела у прокурора, отвечала на его вопросы и вытаскивала из себя все, что было неприятно и страшно, он в это время решал вопросы с операцией.
Сергей договаривался, пробивал, ускорял, делал невозможное возможным.
Я смотрю, как он что-то говорит мужчине в белом халате, тот кивает. А потом он поворачивается, и наши взгляды встречаются.
И в этот момент мне хочется встать, подойти, обнять его и просто сказать: спасибо, что ты есть.
Но я только сильнее сжимаю пальцы, потому что если встану, то расплачусь.
Сергей подходит сам и садится рядом.
— Все идет по плану.
Я киваю.
— Главное, чтобы сработало, — говорю я.
Он приобнимает меня.
— А если нет, Сереж? — я снова скатываюсь к панике. — Если организм Миши не примет новую почку? Если что-то пойдет не так? Если…
— Не пойдет, — резко перебивает он меня и сильнее прижимает меня к себе.
Время тянется. Мне кажется, я уже схожу с ума от ожидания.
Иногда Сергей бросает короткие взгляды на часы, иногда на дверь.
Я снова встаю, просто не выдерживаю. Начинаю ходить, и он не останавливает меня.
И вдруг дверь операционной открывается, я замираю. Сердце мгновенно замедляется.
К нам выходит врач, снимает маску, смотрит на нас.
— Операция прошла успешно.
— Правда? — дрожащим голосом спрашиваю я.
— Да, — кивает врач. — Все прошло хорошо. Сейчас самое важное – период восстановления, но…
Я уже не слушаю дальше, слезы текут по моим щекам. Я смеюсь и плачу одновременно. Нервная система сдает.
— Господи!
У меня все плывет перед глазами. И если бы не Сергей, я бы, наверное, просто села на пол. Но он подхватывает меня и крепко обнимает.
— Я же говорил, — шепчет мне на ухо.
— Спасибо, — шепчу. — Спасибо тебе, Сережа.
ГЛАВА 41.
ГЛАВА 41.
Сергей
Как говорил герой Георгия Вицина: «Да здравствует наш суд – самый гуманный суд в мире!»
Надеюсь, что это заседание будет именно таким.
Здесь все зависит не от силы, не от скорости реакции и даже не от правды, а от того, кто лучше умеет говорить, кто грамотнее выкрутит закон так, чтобы тот не сломал человека окончательно.
Я сижу в зале суда и смотрю, как решается судьба Маши.
Она сидит впереди в строгой светлой блузке, светлые волосы собраны в пучок. Ее спина напряжена, она почти не шевелится.
Судья что-то зачитывает монотонным голосом. Прокурор поднимается со своего места и начинает говорить о тяжести преступления, о несанкционированном доступе к данным, о взломе серверов и причиненном ущербе.
Я смотрю на Машу, она слегка поворачивает голову в сторону, глядя прямо на прокурора, слушает внимательно. Поднимает подбородок чуть выше, когда прокурор особенно давит на слово «умышленно».
А после встает ее адвокат.
Мужик с идеальным костюмом и взглядом человека, который выигрывал процессы еще до того, как судья заходил в зал.
— Уважаемый суд, — он начинает спокойно, — моя подзащитная не отрицает факта совершения противоправных действий, что подтверждается ее полным признанием вины и активным сотрудничеством со следствием.
Прокурор хмурится, а адвокат продолжает.
— Однако сторона обвинения почему-то забывает упомянуть, что именно благодаря информации, предоставленной Токаревой Марией Андреевной, были предотвращены дальнейшие преступления и задержаны лица, представлявшие реальную угрозу жизни и безопасности граждан.
Он делает театральную паузу, смотрит на судью.
— Более того, у моей подзащитной отсутствуют судимости, имеются положительные характеристики, а также тяжелые семейные обстоятельства. Ее несовершеннолетний брат перенес сложнейшую операцию по трансплантации органа и нуждается в постоянном уходе.
Прокурор поднимается.
— Это не отменяет состава преступления.
— Разумеется, не отменяет, — тут же кивает адвокат. — Но российское законодательство предусматривает не только наказание, но и принцип гуманизма.
Прокурор резко отвечает, адвокат даже не моргает. Он отбивает каждую фразу спокойно и точно, как будто заранее знает все аргументы противоположной стороны.
Я смотрю на Машу, она осторожно оборачивается и находит меня взглядом. Я подмигиваю ей, уголки ее губ едва заметно приподнимаются.
Судья удаляется для принятия решения, зал шумит, люди переговариваются.
Маша сидит тихо, о чем-то переговаривается с адвокатом, он ей уверенно что-то вещает. Я охренеть