Крупнейший медиевист XIX столетия француз Ф. Гизо выделял три основные черты феодального общества: иерархическую структуру господствующего сословия, условный (за военную службу) характер землевладения, устойчивую связь землевладения и политической власти. Общим для всех исследователей этого времени было понимание феодализма как специфически западноевропейского варианта общественной жизни. В середине XIX в. медиевистика зарождается и в России – у ее истоков стоял профессор Московского университета Т. Н. Грановский.
К этому же периоду относится и возникновение марксистского понимания феодализма. Оно исходило из того, что феодализм является закономерным этапом эволюции социальных и экономических отношений в различных обществах, а точнее, последней стадией докапиталистической формации, присутствуя как логический этап в истории большинства обществ. Марксизм предвосхитил общую тенденцию: во второй половине XIX в. исследователи все большее внимание уделяют не политической, а экономической составляющей феодализма. Складывающиеся (в основном в Германии) научные школы рассматривают политический строй средневековья как производную от изменений в хозяйственном укладе.
Традиции французской школы продолжил и поддержал блестящий исследователь-медиевист О. Тьерри. Весьма популярной у исследователей (Н.-Д. Фюстель де Куланж, П. Г. Виноградов и др.) становится вотчинная теория, согласно которой ядром феодализма была крупная земельная вотчина, поддерживавшаяся трудом крестьян на господской земле и обладавшая сложным внутренним механизмом хозяйственных и правовых отношений. Однако понимание феодализма в первую очередь как системы личных связей продолжает быть весьма популярным. В конце XIX в. крупнейший австрийский ученый А. Допш видел в феодализме главным образом специфическую систему власти, систематически отчуждаемой и узурпируемой на местах.
В течение XIX столетия во всех европейских странах, располагающих своими школами медиевистики, создаются капитальные всеобъемлющие труды, посвященные национальной истории. В них ставится и решается задача панорамного освещения истории страны и нации, и вполне логично существенное место в этом процессе занимает эпоха средневековья.
Но, как ни парадоксально, именно в конце XIX в. в медиевистике стала складываться критическая ситуация. Она была связана с исчерпанием фонда письменных источников – наступил своего рода источниковый голод. Позитивистская, событийная история средневековой Европы была написана и переписана многократно. Все мыслимые оценки этого периода были в основном даны. Медиевистика оказалась в своеобразном тупике, выходом из которого мог стать только качественно иной, более интенсивный уровень анализа источников, а также кардинальная смена задач, стоящих перед этой отраслью исторической науки.
Ответом на вызов времени стала деятельность медиевистов XX в. Среди них необходимо упомянуть выдающегося бельгийца А. Пиренна, который в конце XIX – первой трети XX в. развернул целое направление исследований – изучение средневековых городов как самостоятельного феномена (прежде всего на фламандском материале).
Однако подлинная революция в медиевистике связана со «школой “Анналов”». Группа французских исследователей, объединившихся вокруг журнала «Анналы экономической и социальной истории», сумела сформулировать, по сути, новые задачи медиевистики. Среди этих ученых следует прежде всего упомянуть М. Блока и Л. Февра. Впоследствии традиции школы продолжили и развили Ж. Дюби, Ш. Перрен, Ж. Ле Гофф и др. В течение XX в. это движение перестало быть французским, захватив в разной степени все национальные научные школы медиевистики, в том числе и русскую.
Сущностной основой «школы “Анналов”» стала интенсификация культурологической составляющей истории: переход от преимущественного изучения событийного ряда политической истории к изучению истории повседневности. Исследователей новой формации интересует прежде всего непосредственно жизнь человека в средние века во всех ее многообразных проявлениях: история быта, эволюция орудий труда, костюма и вооружения, история кулинарии и виноделия и т. д. В недрах «школы “Анналов”» зародилось еще одно важное направление – изучение ментальностей средневековья. Человек того времени иначе воспринимал окружающий мир и себя в нем, иначе относился к времени и пространству. Реконструкция внутреннего мира человека средневековья, попытка взглянуть на мир его глазами стала, вероятно, наиболее весомым и интересным достижением медиевистики за последнее столетие.
Что касается концептуальных новшеств XX в., то наибольший интерес представляет сформировавшееся в ряде исторических школ (бельгийской, британской, американской) представление о феодализме как прежде всего о специфической форме военной организации общества. В соответствии с этой концепцией зарождение, развитие и история феодальных институтов детерминированы главным образом насущными потребностями обороны и функционирования военных структур социума. Стоит заметить, что сводить всю историю феодализма только к развитию военно-промышленного комплекса нельзя, однако без учета доминирования именно военно-организационного фактора как главного вызова эпохи понять сущность феодализма не представляется возможным.
Часть первая
Падение Римской империи
Пика своего экономического и военного могущества Римская империя достигла в I–II вв. н. э., но уже в III в. она столкнулась с многочисленными проблемами, затронувшими фактически все сферы ее жизни. Они заставили перейти от экспансии к стратегической обороне, а через два столетия привели империю к гибели. Причин этого падения множество, однако все они отчетливо делятся на две основные категории: внутренние и внешние. Внешние – это прежде всего нашествия варварских племен, главным образом германских; что касается внутренних причин, то они были весьма многообразны.
Экономической основой существования Рима в период его расцвета служила блестяще организованная и до поры вполне эффективная система использования рабского труда. Масштабные завоевательные войны, которые республика, а затем и империя вела непрерывно с середины III в. до н. э., преследовали две цели: захват новых территорий и рабов, цены на которых со временем падали. Купить одного или нескольких рабов могли не только состоятельные, но и обладавшие весьма скромным достатком люди. В результате на рубеже старой и новой эры количество рабов во многих регионах империи, в особенности в южных и западных ее частях, было весьма велико. Процентное соотношение свободных и несвободных жителей остается предметом дискуссий и вряд ли когда-нибудь будет точно установлено. В самой Италии, ядре империи, рабы составляли, скорее всего, около одной пятой части населения, и это был очень высокий показатель.
Важнее то, что именно они были основными производителями сельскохозяйственной продукции, да и ремесленной тоже. Рабский труд весьма широко использовался и в частных хозяйствах, и на государственных работах. Все это сделало римскую экономику критически зависимой от притока рабов извне (естественное воспроизводство невольников было долгим и неэффективным, классический раб, как правило, был лишен и хозяйственной самостоятельности, и возможности иметь семью). Кроме того, заметно понизился авторитет физического труда среди свободного населения: в классическую эпоху он уже расценивался как однозначно непрестижный. Да и сам рабский труд демонстрировал свой основной недостаток – все острее ощущалась потребность в материальной заинтересованности работника результатами своей деятельности.
Территориально империя достигла пределов своего расширения. Все наиболее плодородные и густонаселенные области