Насчёт последних Эбенезер её дотошно расспросил, признавшись, что сомневается по поводу добрых намерений Берлингейма в данном случае, и, что гораздо важнее, рассказал о неуверенности в правоте дела лорда Балтимора и порочности дела Куда. После этого пришлось поступиться принципами и сообщить о самозванстве Генри, выдававшего себя и за Чарльза Калверта, и за Джона Куда, а также о переходе от первого ко второму; об уверенности Бертрана Бёртона в том, будто Берлингейм и есть Джон Куд; о доказательстве того, что Куд, лорд Балтимор, Берлингейм и сам Эндрю Кук – все или в каком-то сочетании – вовлечены в предосудительную перевозку проституток и опиума, о чём Анна узнала от Бенджамина Спурданса; и, наконец, о всеохватном подозрении Эбенезера, что либо ни Балтимора, ни Куда не существует кроме как в исполнении Берлингейма, либо они существуют как бы абстрактно и не участвуют, а то и не догадываются о замыслах и делах, приписываемых им.
Анна слушала с интересом, но не особенно удивилась поведению Генри.
– Настоящие или вымышленные лорд Балтимор и Джон Куд, – ответила она, – я тебе сказать не могу, хотя трудно поверить, будто в таком всеобъемлющем допущении нет ни капли истины. Не берусь утверждать и то, на ножах они, заодно, или в чём-то противники, а в чём-то союзники, равно как и на чьей стороне правда. Однако у меня есть основания думать, что если Генри сколько-то искренне заинтересован в этих делах, то он не расположен ни к кому из них и при этом не противоречит себе всерьёз, называясь сперва сторонником одного, а потом – другого. Я считаю, что есть только один человек, которым он искренне восхищается и которому служит – губернатор Николсон.
– Николсон! – фыркнул Эбенезер. – Судя по тому, что я слышал, он ни то и ни сё: не папист, хотя сражался за Якова на Хаунслоу-Хит; был подчинённым Эдмунда Андроса да так разошёлся с тем во взглядах, что оба до сих пор друг другом гнушаются; лорд Балтимор назначил его Королевским Комиссионером, полагая, что Николсон разделяет его симпатии, но хотя губернатор как будто озабочен преследованием Куда, он правит, словно лорда Балтимора вовсе не существует, что, конечно, возможно.
Формулируя возражение, Эбенезер всё больше и больше уверялся в правдоподобии новой гипотезы Анны, пока контраргументы не начали звучать как доказательства. Поначалу Берлингейм поделился планом натравить Куда и Андроса на Николсона к выгоде Балтимора – то есть сыграть на чужих разногласиях. Но не был ли во главе угла Николсон, а Балтимор – с краю? Судя по отчётам о его нетерпимости к фантазёрам и радикалам, его консерватизме, отваге, вспыльчивости и дееспособности, нрав Николсона выглядел для Берлингейма куда более привлекательным, чем характер Чарльза Калверта. Мало того, Николсон, пусть и не идеалист, был, пожалуй (Эбенезер понял это теперь, поразмыслив) единственной влиятельной фигурой, которая и впрямь что-то сделала для просвещения и окультуривания, скажем, плантаций: став вице-губернатором Виргинии, он основал колледж Вильгельма и Марии, а также выразил намерение создать за государственный счёт аналогичное заведение в Энн-Эранделе. Даже менее похвальные черты – незаконнорождённость, например, и те неясные эротические наклонности, которые отчуждали его от женщин и давали повод к слухам обо всём на свете от каперства до противоестественных пристрастий – могли (Эбенезер запросто представил это) оказаться привлекательными в глазах Берлингейма. В общем, то, что началось как опровержение, преобразилось в сетование.
– Почему же Генри не сказал мне этого сразу, как тебе?
– Не стану отвечать за него, – ласково молвила Анна, – но он усомнился в твоём рвении, Эбен – как в отношении девственности, так и в отношении предписания лорда Балтимора. Ты знаешь, насколько он любил разыгрывать адвоката дьявола в Сент-Джайлсе; с Генри никогда не поймёшь, на каком ты свете.
Поэта мало утешило такое объяснение, но он прикусил язык и стал слушать дальше о том, как сестра прибыла в Сент-Мэри-сити и обнаружила там Бертрана, выдававшего себя за Лауреата Мэриленда, о чём Эбенезер уже слышал от самого лакея.
– Мне пришлось сойти на берег в Чёрч-Крике, – сказала она, – и нанять фургон до Кембриджа, откуда я собиралась отправиться в Молден, однако в самом Кембридже у причала я увидела жалкого старого бедняка, беседовавшего с какой-то замарахой. Понятия не имела, кто они такие, но случайно заметила на пальце женщины это кольцо…
– Ах, Боже!
– Она показывала его нищему, а когда тот засмеялся, впала в бешенство и крикнула: «Иди к чёрту, Бен Спурданс! Он всё-таки мой муж, а тот злодей, почём нам знать, мог его похитить!» Признав в кольце своё собственное, сказала дальше Анна, она с учётом сказанного Бертраном догадалась, что жуткая женщина – её невестка, а слова о том, что брат мог находиться в лапах злодеев, чрезвычайно всполошили её. Сестра подошла к паре и представилась, в ответ на что женщина, хотя мгновение назад защищала Эбенезера, принялась проклинать его, называя трусом, лжецом и сводником; она швырнула Анне под ноги кольцо и удалилась, заявив, будто должна вернуться в Молден, пока её не хватился новый сутенёр – Эндрю Кук. От таких известий, вкупе со свидетельством мистера Спурданса – мол, Эбенезер бросил невесту и вернулся в Англию с неким джентльменом, Анна упала в обморок; мистер Спурданс вернул её в чувство и сообщил о положении дел в Молдене: дескать, бондарь Уильям Смит превратил его в притон для множества порочных утех, а господин Эндрю прибыл туда днём ранее с компанией незнакомцев, весьма озабоченный местонахождением дочери и угнетённый известием, что Эбенезер потерял имение. Увидев же, как обстоят дела в действительности, старый хозяин пришёл в такую ярость, что пал жертвой чего-то вроде удара. Он оказался прикован к постели, где проводил время, проклиная человечество в целом. Однако было неясно, действительно ли Эндрю не может вернуть себе имение или же гнев был его вызван только беспорядком в делах; так же было неизвестно, замешан ли он сам в промысел капитана Митчелла.
Эбенезер покачал головой.
– Пресвятая Мария, что теперь будет?
Он описал кембриджский суд, в ходе которого по неведению отдал Кук-Пойнт, и объяснил, что человеком, взошедшим с ним на борт «Пилигрима», был сам Берлингейм.
– Но пусть мой рассказ подождёт, пока не кончится твой, поскольку он возвращает нас к Билли Булю и моей причине здесь находиться. Что ты сделала потом? Вернулась в Чёрч-Крик?
– Да, – кивнула Анна. – Я не осмелилась показываться в