Эбенезер приложил все усилия, дабы утешить сестру, хотя и сам был далёк от спокойствия. Открытие того, что брат и любимый не сгинули навсегда, заставило Анну устыдиться и устрашиться своего нынешнего состояния, которое оправдывалось лишь крайним отчаянием. С другой стороны, она не отречётся от Билли Буля.
– Тебе нужно помнить, – сказал Эбенезер, – что он не твой муж перед Господом или мэрилендским законом и не является им даже по обычаям Ахатчвупов, так как союз не был консумирован.
– Теперь я выйду за него, как положено, – ответила она. – Что до консумации, то в нашем случае это слишком изысканно!
Эбенезер заявил о немалой симпатии к Билли, но констатировал, что, поскольку состояние Анны в момент её выбора было далеко от осознанного, она не обязана сохранять эту связь.
– За это высказался сам Билли: то «соглашение», которое он упомянул – наша договорённость, что ты вольна уйти или остаться, как решишь. И Генри, в конце концов…
Поэт не стал продолжать, понимая, что почва ненадёжна. Как он и опасался, хотя сестра предпочла не напоминать ему, сколь неоднозначна её преданность Берлингейму, она заявила крайне решительно:
– Эбен, я дала обет Билли – хочешь, чтобы я нарушила его? Если мы расстанемся, то по его настоянию, не по моему; я же буду для него хорошей женой, насколько смогу.
Глубоко подавленный, брат ничего не ответил, но цель его исходной миссии в Чёрч-Крике вдруг показалась важной, как никогда. Несмотря на измотанность, было крайне маловероятно, что кто-то из них уснёт, потому он предложил позвать Билли из амбара и посвятить остаток ночи изложению его, Эбенезера, дела и планов. Для одобрения этой идеи Анной хватило сказать, что на кону стоят бесчисленные жизни, и сестра настояла, чтобы она сама привела индейца.
Вернулась та не сразу; поэт провёл неприятные минуты, вздыхая у огня. Среди тысячи мыслей было несколько, которые он мигом оценил как ревнивые, хотя отогнать их не мог: в конце концов, почему он против брака Анны и Билли Буля, у коего обнаружились все достоинства его брата и ни одного порока?
Когда они, наконец, вошли, индеец поспешил пожать Эбенезеру руку.
– Своим присутствием вы добились того, чего я не смог, – изрёк он с чувством. – Чем бы дело ни кончилось, друг мой, я буду благословлять вас за то, что привели её в чувство.
Билли благоговейно покачал головой при виде того, как Анна умывает лицо и руки в лохани, а также сокрушается из-за состояния волос и одежды. Теперь, когда возлюбленная стала нормальной английской девушкой, присутствие её и Эбенезера как будто перепугало индейца; он предложил поискать им какой-нибудь еды и сильно сконфузился от настойчивого протеста Анны, заявившей, что приготовление пищи – не мужнино дело.
Его растерянность развеселила и подвигла к сочувствию даже Эбенезера.
– Господи, сестра, как нам быть с этим проклятым дикарским обычаем – есть перед каждой беседой?
Отсутствие в насмешке зла произвело волшебный эффект: все развеселились, и индейца немного отпустило; достали трубки, в буфете нашлась бутылка вина. В наилучшем настроении они отужинали холодной грудинкой и мускателем. Анна с большим воодушевлением повторила для Билли главное из вечернего разговора, и, хотя её речь заставила Эбенезера как никогда подивиться причинам столь длительной отстранённости, оба мужчины взирали на неё любовно.
– Анна Кук из Сент-Джайлс-ин-Филдс! – восхитился Билли. – К этому нужно привыкнуть!
Кроткие, почти вымученные тон и манеры индейца глубоко тронули поэта; он отверг как недостойную мысль сообщить ему о любви Анны к Берлингейму. Чтобы отвлечься от темы, Эбенезер задался вопросом, сохраняется ли в группе людей «культурная энергия», подобно тому, как, по мнению профессора Ньютона, сохраняется во вселенной энергия физическая. Существует ли, задумался он, какой-то неучтённый закон компенсации, в силу которого окультуривание Билли низвело до животного состояния Анну, а улучшение последнего, чего так искренне желал её возлюбленный, неизбежно ослабило его самого? Поэт решил, что такое вполне возможно, и потерял интерес к вопросу. Как только покончили с едой и зажгли трубки, он со вздохом произнёс:
– Этот час был самым отрадным с тех пор, как я покинул Лондон, однако моё удовольствие омрачено виной: пока я здесь вытягиваю ноги, а Макэвой любезничает с новой любовницей, в хижине на острове Бладсворт за нас дрожат два заложника. – Он взглянул на Билли, ища одобрения. – С вашего позволения, друг мой, теперь я изложу своё дело.
Тот пожал плечами – настолько в манере Берлингейма, что у Анны задрожала чаша в руке.
– Полагаю, мне удастся предугадать, о чём пойдёт речь, – молвил он и бесстрастно описал ситуацию жене, закончив историей своего происхождения и судьбой двух братьев. – Мой отец очень стар, – заключил Билли, – силой и влиянием он не ровня Дрепакке и Куассапелагу. Кроме того, ему вдвойне не повезло с сыновьями, которым не только не суждено породить наследников, но которые, похоже, ещё и отвернулись от своего народа, нацелившись на сами звезды. – Вновь обратившись к Эбенезеру, он сказал: – Если позволите рискнуть ещё одной догадкой, то вы с вашим отрядом каким-то образом угодили в руки к отцу и спаслись, пообещав вернуть его давно потерянного сына или же сына, потерянного не так давно, или обоих, чтобы те повели Ахатчвупов в бой. Так?
– Так, – признал поэт. – Тайак Чикамек глубоко удручён вашим отступничеством, однако спасли нас мои новости о Берлингейме. Не сочтите рассуждения о подобных вещах за дерзость, но однажды ваш дед, сэр Генри, явно вызнал какой-то способ возвыситься над своим недостатком, поскольку изловчился зачать с Покатавертуссан вашего отца; теперь же Чикамек верит, что как изъян его передался внукам, так, быть может, передалось и сие волшебное средство…
– Ритуал Священного Баклажана, – с улыбкой кивнул Билли. – По-моему, это лишь пустое суеверие. В любом случае, я ничего о нём не знаю – увы!
– Да, но ваш брат Генри может знать, так полагает Чикамек, поскольку у него те же кровь и цвет кожи, что у деда.
– В чём бы ни заключалась эта тайна магических