– Не постигаю, – сказала Анна тогда. – Она была так приветлива, а сейчас ей будто больно нас видеть!
– Нет, детка, – усмехнулась Мэри Мангаммори, – я давно считаю Рокси загадкой. Никто, кроме славного Создателя не знает, насколько задела её смерть Гарри – ей для начала ещё нужно растолковать мне, зачем она вышла за этого скота!
– Наберёмся терпения, – сказала Генриетта. – Анна, постарайся её простить.
– Полно, это нас нужно прощать, – возразил Эбенезер. – Ваша матушка – благоразумная душа, и чем бы мы ей ни досадили, это не мелочь.
Генриетта улыбнулась.
– Раз уж мы сходимся в том, что сие – загадка, то давайте приспособим к случаю максиму: Rien comprendre e’est pardonner – n’est-ce pas[387]?
На том дело кончилось, хотя поэт усмотрел в пословице тревожную двусмысленность.
В качестве посмертного воздаяния за свинство селяне решили навсегда оставить могилу сэра Гарри безымянной; с согласия миссис Рассекс, объявившей о намерении в ближайшем будущем переехать в Энн-Эрандел, они разобрали оборудование водяной мельницы и обозначили место его упокоения в головах и ногах голыми жерновами взамен именного гранита. Генриетта, пускай она и не скрывала радости по поводу избавления от отцовского деспотизма, ежедневно исправно посещала могилу, нередко – в сопровождении близнецов. Миссис Рассекс не ходила с ними, ссылаясь на боязнь пиратов. Чтобы выйти из дома, им нужно было снимать дверной брус, который вдова, проводив их, водружала на место; для входа полагалось трижды постучать и произнести пароль. Такие же меры предосторожности соблюдало большинство селян, которых сэр Гарри любил донимать россказнями о своих страданиях в лапах капитана Паунда. На обратном пути с погоста можно было видеть, что окна в домах забраны ставнями, а Генриетта сказывала, что кое-кто наглухо заколотил все двери, кроме одной, которую держал на прочных засовах.
Эбенезер уже слабо верил в то, что пираты зайдут так далеко по реке от Чесапика, не слыхивал он и об их нападении на целую деревню в английских провинциях. Однако ответственность за полный женщин дом лежала на нём тяжким грузом – тем паче, что у него не имелось оружия, кроме старого тесака сэра Гарри, а общее тревожное настроение было заразным. Потому на третий день визита Эбенезер, распивая чай с Анной, Генриеттой и Мэри Мангаммори, предложил последовать примеру соседей.
– В конце концов, у нас всего один мужчина с саблей; если пираты и впрямь явятся, они вломятся через две двери и десяток окон.
Такое предложение чем-то развеселило Генриетту.
– Хотите превратить наш дом в неприступную крепость?
– Очень близко к тому, если угодно. Воистину, что смешного в моей заботе о вашей безопасности?!
– Помилуйте, Эбен, совсем ничего. Дело в том, что в прошлом наша семья имела печальный опыт с неприступными крепостями, иначе мать не осталась бы сиротой, а мы, наверное, не звались бы Рассексами.
Все исполнились любопытства и потребовали рассказа.
– Ах, я же поклялась не говорить о семье Эбену с Анной… – Генриетта коварно улыбнулась и шепнула: – Но если матушка не проснулась, я нарушу клятву, поскольку история восхитительна!
Она на цыпочках поднялась в покои миссис Рассекс и вернулась с известием, что та всё ещё крепко спит.
– Понятия не имею, почему всё это вдруг превратилось в мрачный секрет, но когда Эбен уехал к Билли Булю, матушка взяла с меня клятву не рассказывать при нём о её семье. Поскольку я и думать не смею идти против её воли, вы должны пообещать сохранить эту тайну. Клянётесь?
Они дали слово, немало позабавленные иезуитством девушки, и Генриетта в манере сказительницы начала излагать то, что назвала «Историей о неприступном замке»:
– Жил-был в Париже некий граф по имени Сесиль Эдуар, которому не повезло родиться в семье гугенотов…
Эбенезер вдруг нахмурился.
– Послушайте, Генриетта, а вы не слыхали…
– Ой-ой-ой! – заругалась девушка. – Пресвятая Мария, Эбен, вы Лауреат этой Провинции и отлично знаете, что только невежа перебивает рассказ!
Поэт со смехом отозвал вопрос, но сохранил озадаченное выражение.
– Я подбиралась к семейному скандалу, – с наслаждением сказала Генриетта. – Maman не стала бы возражать; я часто слышала, как она рассказывала об этом другим, чтобы унизить Papa, когда тот похвалялся её знатностью. Дело в том, что хотя, как мы точно знаем, мсье Эдуар был настоящим графом, корни его затерялись в глубине веков, и меж прислуги в Эдуардине ходила скандальная история…
– Боже милостивый, я был прав! – вскричал Эбенезер. От волнения он привстал со стула и снова сел, меняясь в лице. – Скажите, Генриетта, был ли этот человек – дайте подумать – вашим дедом? И находился ли упомянутый замок Эдуардин здесь, в графстве Дорсет, невдалеке от Кук-Пойнта?
Генриетта изобразила усталое негодование.
– Знаешь, Анна, твоему брату нужно дать укорот! Что с того, если вы уже слышали?! – вопросила она Эбенезера. – Дидона знала о Трое, но ей хватило воспитанности дважды выслушать про неё от Энея и не встревать с назойливыми расспросами.
– Но вы-то сами не понимаете…
– Уйми его, Анна, иначе больше слова не скажу!
К этому моменту над досадой поэта и притворным гневом Генриетты смеялись уже все, даже сам Эбенезер.
– Ладно, – молвил он, – я помолчу. Но должен предупредить: если дело идёт к тому, о чём я думаю, то вскоре украду ваши лавры и сделаю дополнение куда более замечательное.
– Это ваше право, и пусть победит умнейший лгун. Но обещайте более не перебивать под страхом чтения моих стихов! Клянётесь? Ладно, вернёмся к семейному скандалу. Я говорила о том, что мать Сесиля была еврейкой, вовсе не богачкой, а простой горничной или судомойкой в благородном римском доме. В нём же жил грек, который некогда воспитывал маркизовых детей, но был понижен из-за своей порочности до лакея; говорят, будто прежде, чем его выдворили, он успел наградить молодую еврейку ребёнком, она же впоследствии исхитрилась пленить самого маркиза и заставила растить бастарда, как родного сына, в его palazzo[388].
Генриетта добавила, что история не проливает света на превращение мсье Эдуара из римлянина в парижанина, из католика в гугенота, из младенца, зачатого на сеновале, в аристократа. Тем не менее, в деталях повествования, заверила рассказчица, присутствует доля чистой истины. Что до загадочных изменений статуса, лукаво заметила она, то разве их собственный губернатор Николсон не является бастардом герцога Болтона, и разве не насладился он причудливыми, не менее удивительными метаморфозами веры и положения?
– Каким бы ни было его происхождение, – продолжила Генриетта, – мы знаем доподлинно, что он не был ни фарисеем с одной стороны, ни мучеником с другой; когда после Нантского Эдикта