О возвращении обратно на остров не могло быть и речи, так как даже если бы некое божество развернуло их, они не смогли бы идти против ветра. Но после, как показалось, доброго часа неимоверных усилий и пребывания на волосок от гибели – на самом деле прошло, пожалуй, не больше двадцати минут – свет, видневшийся впереди, ближе не стал. Хуже того, он заметно сместился на север. Сей удручающий факт первым отметил Бертран, что побудило его впервые за долгое время заговорить.
– Отец Всемогущий! Вдруг это корабль, а земли на многие мили нет?
Макэвой выдвинул альтернативную гипотезу:
– Возможно, ветер чуток сменился на северо-западный. Нам, наверное, придётся идти по берегу несколько миль.
– Есть вероятность даже приятнее, – сказал Эбенезер. – Я едва смею надеяться… но погодите! Слышите звук?
Они сделали паузу в работе, прислушиваясь, и чуть не попали под следующую волну.
– Да, это прибой! – радостно вскричал поэт. – Ни мы, ни свет не меняли курс – просто он совсем рядом!
Эбенезер хотел объяснить, что, хотя с острова они направились прямо на огни, их фактическая траектория немного отклонилась к югу; с расстояния в четыре или пять миль погрешность (возможно, всего в несколько сотен футов) была слишком мала, чтобы её заметить, но когда лодка подобралась совсем близко, угол между направлением их движения и светом увеличился до девяноста градусов. Однако не успел поэт растолковать, как волна больше обычного подбросила корму вверх и влево, выбив весло из уключин.
– Нас разворачивает! – предупредил он.
Остальные гребли своими дощечками без особой пользы. Эбенезер с размаху вставил весло обратно меж штырей и попытался восстановить положение кормы по отношению к волнам, повернув конец «румпеля» резко влево, как привык поступать, двигаясь задом наперёд. Однако его действия оказались не синхронизированными, поскольку гребень волны уже прошёл, оставив шлюпку на мгновение замершей во впадине – движение весла явилось по сути галанящим гребком и только ещё больше развернуло корму. Очередная волна ударила их прямо в правый задний борт, крутанула и наполнила лодку водой по щиколотку; следующая, пятифутовая в шапке из белой пены, влупила по траверзу, и они заново очутились в ледяном Чесапике. На сей раз, однако, испытание не затянулось – ноги тотчас погрузились в ил и водоросли, все трое обнаружили, что находятся меньше чем в дюжине ярдов от берега. Они побрели, опять и опять сшибаемые бурунами высотой по бедро, и наконец достигли суши, едва держась на ногах.
– Надо поторапливаться! – сдавленным голосом произнёс Макэвой. – Мы ещё можем замёрзнуть!
Со всей посильной скоростью, спотыкаясь и задыхаясь, они двинулись по берегу к своему маяку, теперь вполне опознаваемому – то были освещённые окна приличных размеров дома. Невдалеке от него, где берег соприкасался с лужайкой, стояла высокая ладанная сосна, у подножия которой всем троим бросился в глаза белый предмет, похожий на большой продолговатый камень. Эбенезер покрылся мурашками. «Ах, Боже мой!» – вскрикнул он и собрал последние силы, чтобы броситься вперёд и обнять надгробье. Слабого лунного света хватило для прочтения начертания:
Энн Боуэр-Кук
1645–1666
До Сего Места Помогал Нам
Господь.
Приблизились остальные.
– Что это?
Поэт не повернул головы.
– Моё странствие завершено, – всхлипнул он. – Я совершил полный круг. Молден там, идите и спасайтесь.
Поражённые, Бертран и Макэвой прочли надпись и, когда уговоры оказались тщетными, силой подняли Эбенезера с могилы. Встав на ноги, он не оказал сопротивления, но духом, было видно, упал окончательно.
– Если бы я не родился, – молвил поэт, указывая на камень, – эта женщина была бы сегодня жива, а с ней моя сестра и мой отец – джентльмен, сеятель дурмана. И они бы счастливо жили втроём в том доме.
Бертран был слишком близок к окоченению, чтобы дать ответ, если у него оный и имелся, но Макэвой, который тоже сотрясался от холода с головы до пят, повёл поэта за руку со словами:
– Полно, это как грех Отца Адама, который у всех нас в голове; мы не просили о нём, но вот он есть, и если мы выбираем жизнь, то что ж – придётся жить с ним.
Эбенезер привык с наступлением темноты наблюдать в Молдене кипучую предосудительную активность, но сейчас, похоже, было людно лишь в общей комнате; в остальных же помещениях, равно как и вокруг дома, а также в дворовых постройках – он с преогромным стыдом бросил взгляд в сторону сушильни – царили тьма и тишь. По пути через пустынную лужайку к парадному входу, который выходил на юго-запад, где была могила, а за нею – Залив, Макэвой (несомненно, столь же стремясь согреться, сколь и утешить Эбенезера) продолжал сквозь клацающие зубы вещать, что одинокий свет являет собой добрый знак: бесспорно, он означает, что Эндрю Кук привёл имение в порядок и на пару с невесткой ждёт известий о