– Остановись, – мотнул головой Эбенезер. – Такие байки ранят слишком больно помимо правды.
Ирландец обозлённо выпустил его руку.
– Всё ещё девственник, – крикнул он, – и думает только о своей потере! До других дела нет! Скисни и помри на той могиле!
Поэт покачал головой: он хотел объяснить оскорблённому спутнику, что страдает не только от собственной утраты, но и от утрат Макэвоя, Анны, Эндрю и даже Бертрана – от общего, короче говоря, положения дел, в котором считает повинным себя, и что боль потери, как бы ни была сильна, ничто по сравнению с болью ответственности за неё. Падшие страдают от падения Адама – хотел объяснить он – но знание об этом, которое даровало само Падение, не сопоставимо с тем, как мучился Адам! Однако Эбенезер был слишком измождён холодом и отчаянием, чтобы преподнести такую философию.
Они достигли дома.
– Лучше глянуть в окно перед тем, как стучать, – сказал Бертран. – Иисусе Христе, что скажет господин Эндрю мне, отряжённому вам в советчики!
Трое подошли к освещённому окну общей комнаты, через которое расслышали мужской смех и отголоски беседы.
Макэвой заглянул первым.
– Какие-то люди за картами, – доложил он, а потом его лицо вдруг исказилось от боли. – Боже правый? Неужто это бедная Джоан?
Бертран поспешил пристроиться рядом.
– Да, это свинарка, а вон господин Эндрю в парике, но… – Тут лакей выказал крайнее огорчение. – Господин Эбен, кровь и тело Христовы! Это полковник Роботэм!
Однако Эбенезер уже сам подоспел к подоконнику и наблюдал эти и другие, куда более захватывающие чудеса. Джоан Тост, до того измученная и пожранная недугами, что смахивала на прокажённую обитательницу Бедлама, ковыляла с кувшином эля к стоявшему посреди гостиной столу зелёного сукна, вокруг коего сидели за картами пять джентльменов: стряпчий, лекарь и священник-евангелист Ричард Соутер, который пососал трубку и призвал разных святых засвидетельствовать, какая же паршивая у него комбинация; бондарь Уильям Смит (сдававший карты), широко улыбнулся и черенком трубки направил Джоан к Эндрю Куку, чтобы наполнить его стакан; грузный, краснолицый тесть Бертрана из графства Талбот – полковник Джордж Роботэм – был занят, казалось, чем-то совершенно отличным от лантерлу; собственной персоной Эндрю Кук, похудевший и постаревший с тех пор, как Эбенезер видел его в последний раз, но с острым, как никогда, взглядом, держал карты в здоровой левой руке и, словно старый орёл, сверкал глазами на остальных, будто они были не противниками, а добычей; наконец, и это было ужаснее всего, по правую, высохшую руку от Эндрю, шутя над картами превесело, словно снова находясь в «Локетс», сидел Генри Берлингейм, всё ещё в ипостаси Николаса Лоу из Талбота!
– Прекрасно, джентльмены, – изрёк бондарь, сдав четыре руки. – Полагаю, я разделяю фортуну с мистером Соутером.
– Отнесите это к иному, – заметил Берлингейм, – и выйдет больше правды, чем поэзии, когда пойдём в суд.
Соутер в притворном отчаянии покачал головой.
– Воробей святого Доминика[403], соседи! Будь наш случай вполовину столь жалким, как этот выкидыш, нам не дойти в суде дальше отхожего места, клянусь!
– Уж вы-то всяко не дойдёте, как все мы знаем, – дружески поддразнил Берлингейм, – потому что обсуждаемо лишь одно реальное дело – размер вашей взятки.
– Хватит, парни, – вмешался Эндрю Кук. – Эта болтовня о взятках и выкидышах беспокоит полковника! – Он сардонически улыбнулся Роботэму. – Простите, Джордж, моего сына за излишнюю горячность, это его знаменитый изъян, как, смею сказать, заметила ваша дочь.
Бертран за окном ахнул.
– Слыхали, господин Эбен? Он назвал этого фрукта сыном! Совершенного чужака!!!
– Тут что-то неладно, – согласился Макэвой, – но все они выглядят довольно мирными. – Без дальнейших предисловий ирландец принялся колотить в окно. – Эй! Эй! Впустите нас, иначе мы покойники!
– Господи, нет! – крикнул лакей, но опоздал.
Настороженные игроки развернулись к окну.
– Кипящая кровь Януария[404]!
– Сьюзен, посмотри, кто там, – спокойно приказал бондарь, и Джоан Тост поставила кувшин на каминную полку.
– Эбенезер, мальчик мой, – обратился Эндрю Кук, – принеси твой пистолет.
Берлингейм положил карты на сукно рубашкой вверх и отправился сделать, что велено.
Джоан Тост отворила дверь и выставила фонарь.
– Кто здесь? – спросила она безучастно.
– Бежим! – бросил Бертран и припустил через лужайку.
Макэвой оторвался от окна и нервно закусил губу.
– Что скажешь, Эбен? – прошептал он. – Может, лучше удрать?
Однако поэт не шелохнулся и не ответил по той причине, что при виде странного собрания в гостиной он онемел, был возвращён (или приведён, в зависимости от трактовки) в то уязвимое состояние юности, которое были призваны защищать кюисы невинности и панцирь лауреатства. Когда же вдобавок он засвидетельствовал, что отец обращается к Берлингейму – невероятно! – как к «сыну» и «Эбенезеру», то оледенел на месте под действием не ветра с Залива, а того самого чёрного дуновения, что трижды – в колледже Магдалины, в «Локетс» и в комнате на Пуддинг-лейн – промораживало его кости дыханием Преисподней.
– Кто здесь? – повторила Джоан.
Ирландец выступил из-за спины поэта так, чтобы лицо его высветил свет из окна гостиной.
– Это я, Джоан Тост, – молвил он неуверенно. – Это Эбен Кук и Джон Макэвой…
Она издала некий звук и схватилась за косяк; фонарь упал наземь и погас. Из прихожей донёсся мужской голос:
– Какого дьявола!
– Наверное, нам стоило смыться в конце-то концов, – высказался ирландец. Но Эбенезер, уже совершенно не дрожа, стоял столбом в исходном положении.
Глава 19. Поэт пробуждается ото сна в аду, чтобы в жизни предстать пред судом Радаманта
Столетие за столетием, так показалось Эбенезеру, он пребывал в царстве Люцифера, где в наказание за Похоть и Гордыню подвергался двойной пытке: первая заключалась в перемещении с короткими интервалами из вечного пламени в лёд Коцита, замороженный крылами самого Короля Ада; вторая, менее частая, но более мучительная, состояла в созерцании сливающихся и перетекающих одно в другое лиц Джоан Тост и сестры Анны. Джоан склонялась подле него с ликом воодушевлённым и чистым, как тогда, в Лондоне: платье было новым, зараза исчезла, глаза сияли ярко и ласково – право слово, то было вовсе не её лицо, а Анны Кук! Далее, рассматривая сестру, он видел, как глаза краснеют и тускнеют, зубы гниют в дёснах, плоть покрывается гнойными язвами пока, наконец, с лицом Джоан Тост она не становится самой Джоан Тост, после чего цикл иногда повторялся. От метаморфозы у поэта неизменно перехватывало дыхание; он хрипел и вскрикивал, колотил руками и ногами по пламени