После второго пробуждения поэт обрёл большее понимание, осознал, что был болен и сколько-то бредил – день или месяц, этого он не знал – а теперь лихорадка прошла. Его бесконечно обрадовало увидеть, что сестра по-прежнему бдит у его ложа, поскольку теперь Эбенезер вполне мог к ней обратиться.
– Дражайшая Анна! Как мило с твоей стороны со мной нянчиться…
Поэт не договорил, во-первых, потому что она, плача от счастья, сорвалась со стула, чтобы обнять его, а во-вторых, потому что вдруг понял, насколько невероятно её нахождение здесь, явно целой и невредимой!
– Боже, где я? – прошептал он. – Как ты здесь очутилась?
– Слишком долго рассказывать! – всхлипнула Анна. – Ты дома в Молдене, Эбен, и слава Богу, что ты вернулся в мир живых! – Не отпуская его, она крикнула в дверной проем, – Роксанна! Скорее сюда! Эбен очнулся!
– Роксанна тоже здесь? – Поэт прикрыл глаза, чтобы собраться с силами.
– Ты ослаб, бедняжка! Господи, известно ли тебе, как я плакала, когда узнала, что сделал капитан Эвери, и как хотела умереть с тобой, как боялась, что ты скончаешься тут, в Молдене, и испортишь чудо… ей-Богу, рассказать нужно столько всего!
Вошли миссис Рассекс и Генриетта, тоже без явных следов страданий, и поэт, когда первоначальные восторги отступили, узнал обстоятельства их бегства.
– Это был промысел Божий, не больше и не меньше, – начала миссис Рассекс. – А как иначе объяснить? Долговязый Бен Эвери – это Бенджамин Лонг[406] из Чёрч-Крика, мой первый и давно потерянный возлюбленный!
Сразу же после расправы над тремя пленниками-мужчинами, поведала она, приватир вызвал на корму женщин с объявленным намерением получить удовольствие, но вышло так, что пострадали они лишь от нескольких похотливых высказываний, поскольку после того, как он узнал сперва её христианское имя, а потом, допросив более подробного, имя девическое, отношение капитана полностью изменилось: Эвери принёс свои извинения за то, что отправил за борт мужчин, понадеялся, что те благополучно достигнут острова Шарп, и, рискуя жизнью, изменил курс, приведя шлюп в устье Северна, где сказал дамам adieu и вернулся на свой корабль, оставив капитана Кейрна, чтобы тот единолично доставил их в Энн-Эрандел!
– Мы не знаем, был ли это Бенджамин Лонг, – призналась Генриетта. – Он не ответил на матушкины вопросы. Но я не могу объяснить его поведение никак иначе…
– Конечно, это был мой Бенджи, – сказала миссис Рассекс. – Милый мальчик тридцать лет назад сбежал в море и стал пиратом.
На этот счёт она выказала спокойную невосприимчивость к возражениям, и Эбенезеру, несмотря на вопиющую маловероятность совпадения, пришлось признать, что у него нет более разумной гипотезы, способной объяснить внезапную душевную щедрость Долговязого Бена Эвери. Он сел, чтобы всех по очереди обнять, а сестру – снова и снова, после чего в изнеможении рухнул на постель. Его пребывание в Аду, как он теперь выяснил, на самом деле длилось четыре дня, по ходу которых поэт балансировал между жизнью и смертью. Макэвой и Бертран тоже были прикованы к постелям из-за воздействия стихий, хотя и не находились в коме. Первый уже вполне оправился, но лакей, которого только наутро отыскали в хлеву, всё ещё оставался в тяжёлом состоянии.
– Хвала Небесам, они живы! – воскликнул Эбенезер. – А что отец, и Генри Берлингейм, и бондарь? Это их я слышу внизу?
Действительно, из комнат на первом этаже доносились голоса нескольких мужчин – очевидно, споривших.
– Да, – ответила Анна. – Дело такое, что все они под домашним арестом, пока не уладится с нашим имением! Губернатор Николсон весьма встревожен мятежом и оборотом опиума, а потому перевёл Кук-Пойнт на своего рода военное положение до твоего выздоровления. Тем временем все обвиняют всех, и никто не знает, чей титул законен.
Она объяснила, что по прибытии в Энн-Эрандел они с капитаном Кейрном явились в дом губернатора, подняли того с постели, несмотря на неурочный час, и доложили, насколько смогли свести воедино, о своём похищении, деятельности на острове Бладсворт и порочном предприятии, региональным штабом которого явно стал Молден. Благодаря упоминанию бумаг Джона Смита и репутации Кейрна как благонравного гражданина Сент-Мэри-сити, губернатор Николсон принял их отчёт за чистую монету: в погоню за «Причудой» капитана Эвери отправили два вооружённых пинаса, а сам президент Совета, сэр Томас Лоуренс, ещё до рассвета выехал с дамами в Кук-Пойнт, уполномоченный губернатором действовать в качестве его представителя во всём, что касается благополучия Провинции.
– И Пресвятая Дева, – рассмеялась Генриетта, – до чего же нам с этих пор весело!
Эндрю Куку, сообщила она, преподнесли ряд столь больших и неоднозначных сюрпризов, что какое-то время они опасались за его рассудок: начать с того, что радость обнаружения Эбенезера живым мгновенно сменилась у старика гневом и немалым смущением – последнее объяснялось тем, что он поклялся всем и везде, будто тот самый «Николас Лоу» (который по правде сдружился с ним лишь две недели как и принёс весть, будто его сын мёртв) и есть настоящий Эбенезер Кук, а так называемый Лауреат Мэриленда, отдавший Кук-Пойнт – бесстыдный самозванец. До какой же степени усугубился его ужас, когда за двадцать четыре часа он узнал, что «сын» его – высокопоставленный агент губернатора, что Анну захватил и освободил недоброй памяти Долговязый Бен Эвери, и что – наверное, самая обескураживающая новость из всех – она привела с собой его старую любовницу Роксанну Эдуар, а также юную леди, являющуюся, якобы, его родной дочерью!
– В сравнении с этими чудесами, – сказала Генриетта, – такие пустяки, как Бладсвортское восстание, недостойны разговора с ним! Поистине, братец Эбен, отец у нас забавный человек!
– Генриетта! – осадила её миссис Рассекс. – Поспешим же сообщить сэру Томасу, что мистер Кук снова стал самим собой и вскорости достаточно окрепнет для разговора с ним. – Она совершенно по-матерински поцеловала Эбенезера. – Благодарение Господу за это!
Анна не на шутку развеселилась.
– Генриетта – редкая язва, – сказала она, когда близнецы остались одни. – Роксанна запретила ей называть нас «братом» и «сестрой» или говорить об отце как о «её» отце, но она всё равно это делает, чтобы его растравить.
По собственному признанию миссис Рассекс, сказала она, Эндрю, уезжая в 1670-м, не знал, что та носит его дитя; Роксанна не стала ему говорить,