Что касается самой Принцессы, она по-прежнему томится у ворот, вся изнывая, и через свиту посылает ему плетёные корзины огромных сушёных баклажанов…»
– Тело Господне! – вскричал под конец Берлингейм. – Ваше Превосходительство, полюбуйтесь!
Николсон улыбнулся из-за зелёного стола, за которым завершал сделку с Соутером.
– Никак, новая улика против Куда?
– К черту Куда! – ответил Берлингейм. – Вот здесь, сэр, прочтите! Это про загадочную историю с баклажаном, о которой я говорил! Боже, хоть бы был рецепт! Тут какая-то энкаустика или афродизиак – как ты думаешь, Эбен? Тот «огненный цвет» звучит как phlogosis[417]… Проклятье, но в чём же секрет? С ним я мог бы спасти эту несчастную Провинцию!
– Ничего не пойму, иди к дьяволу! – возразил Николсон, такой же озадаченный, как и все, кроме Эбенезера, но когда ему разъяснили содержание «Журнала», а также его важность, он посерьёзнел. – Затея всё равно рискованная, – молвил губернатор, имя в виду предложенную Берлингеймом миссию на острове Бладсворт, – но поразить их этим трюком с баклажаном…
– Я мог бы это сделать! – настоял Генри. – Я стал бы королём Ахатчвупов к концу недели, будь у меня рецепт! Смит! – Он набросился на очумелого бондаря. – Где недостающая часть бумаг? Клянусь, ты не покинешь Провинцию, пока мы её не получим!
К удивлению Эбенезера, прежде, чем бондарь успел недоумённо возразить, впервые за всё это время заговорила Джоан Тост.
– Бесполезно ему угрожать, – сказала она. – Он понятия не имеет, чего вы хотите и где это искать. Страницы украла я и собираюсь оставить их при себе.
Берлингейм, Николсон и сэр Томас принялись упрашивать её отдать недостающие листы или хотя бы раскрыть трюк, при помощи которого капитан Джон Смит победил в Виргинии; они расписали невероятную серьёзность ситуации на острове Бладсворт и план Генри по недопущению восстания – всё впустую.
– Посмотрите на меня! – горестно воскликнула девушка. – Взгляните на плоды сладострастия! Оприходована на двенадцатом году жизни, заражена на двадцатом и мертва на двадцать первом! Растерзана, погублена, изнасилована и предана! Женская доля в лучшем случае изрядно горька; неужто вы думаете, что я выдам этот смертоносный рецепт, чтобы сделать её ещё хуже?!
Тщетно пообещал ей тогда Берлингейм никогда не использовать формулу Смита в развратных целях – только раскрыть для Ахатчвупов свою личность.
– Когда чёрт заболел, он обернулся монахом![418] – парировала Джоан. – Придёт время, и вы возжелаете дитя вон от Анны или ещё от кого… Сама я не стану готовить вам мерзкое зелье!
– Значит, это всё-таки какое-то питьё, он его принимает! – выкрикнул Генри. – Или какая-то мазь?
Николсон ударил тростью в пол.
– Нам нужно знать, девонька! Назови цену!
– Хотите подкупить покойницу? – рассмеялась Джоан. – Нет, сэр, Бог свидетель – Огромный Пияв и так кусает больно, я не добавлю ему зубов, у него их уже достаточно! Но погодите… – Она вдруг предстала ушлой, словно Соутер. – Говорите, мне можно назвать цену?
– В разумных пределах, конечно, – подтвердил губернатор. – То, о чём ты попросишь, должно быть нашим, чтобы это отдать.
– Отлично, – сказала Джоан. – Раз так, моя цена – Молден.
– Нет! – крикнул Эндрю.
– Пожалуйста, нет! – воззвал Эбенезер, который до сих пор находил дискуссию столь же постыдной, какой её считала Анна.
– Это высокая цена, – заметил Берлингейм, с любопытством глядя на Джоан.
– Не за причинение такого вреда моему полу, – ответила она.
Тут даже Макэвой счёл нужным присоединиться к хору возражений.
– Дорогая моя, что ты будешь делать с этим имением? – спросил он ласково. – Оно тебе теперь ни к чему. Если ты хочешь обеспечить кого-то другого, то что ж – возможно, губернатор распорядится.
Джоан обратила к нему лицо, и выражение смягчилось, хотя решимость – нет.
– Джон, ты знаешь не хуже меня, что никого нет. Зачем спрашиваешь? Неужели забыл первое правило сутенёра? – Для остальных она назвала его: – Шлюху можно спросить о цене, но не о мотивах. Моя цена – Кук-Пойнт навсегда. Соглашайтесь или убирайтесь.
Николсон и Берлингейм переглянулись.
– Решено, – постановил губернатор. – Том, подготовь бумаги.
– Нет, верой клянусь! – возопил Эндрю. – Это незаконно! Право вернулось ко мне, когда Смит отозвал претензию!
– Вовсе нет, – сказал Берлингейм. – Оно перешло к Провинции.
– Будьте вы прокляты! На чьей вы стороне?
– Пока что на стороне Провинции, – ответил Генри. – Эти страницы стоят пары Молденов.
Кук-старший пригрозил обратиться к Лордам-Комиссионерам, но губернатор был не из пугливых.
– Я редко стоял на почве более твёрдой, чем нынешняя, – заявил он. – Если я спасаю Провинцию, то взывайте хоть к королю, что бы этим ни выгадали – и удачи. Миссис Кук, где бумаги?
Эбенезер, пока не услышал непривычное обращение, совершенно не понимал мотивов Джоан. И вот внезапно, хотя предчувствие было всем, чем поэт располагал, по спине пробежал холодок, а сердце запылало.
– Где ваши? – потребовала она в ответ и пальцем не шевельнула, пока сэр Томас не передал в её владение право на Кук-Пойнт. После этого девушка спокойно извлекла из-за корсета плотно сложенные листки, которые, когда она вручила их Берлингейму, чтобы тот развернул, действительно оказались тремя недостающими страницами «Журнала».
– Боже мой, Эбен, ты посмотри! – воскликнул он. – Джоан, можно ему взглянуть?
– Не моё, чтобы запрещать, – пасмурно ответила она и как будто вернулась в прежнее апатичное состояние.
«Сперва [было написано в новообретённом фрагменте] он прилично вылил воды на блюдо с мукой и пальцами размял месиво в густую пасту. Затем оставшуюся воду в её сосуде пододвинул к маленькому костру, кот дикарь, бывший в достаточной мере христианином, развёл нам от холода. Когда он увидел, чт вода эта начинает дымиться и булькать, то вынул из кармана (кот, видно, был поистине вместителен!) разнообразные ингредиенты и добавил их в пасту. Из них я смогу назвать лишь несколько, так как не посмел открыть моему Капитану, чт сон мой притворный, но из его похвальбы мне позднее стало-таки известно, чт то был рецепт, весьма ценимый для определённой