Когда сия паста была готова, и вода в обоих сосудах закипела, мой Капитан занялся разрезанием баклажана, и произвёл это своеобычно, ибо принято обхватывать Обержин и нарезать поперёк от верхушки до конца, производя тонкие круглые ломтики, но мой Капитан, вынув из-за пояса нож, разделил фрухт надвое вдоль сверху донизу. Далее он выдолбил глубокие канавки в каждой половине, и, когда те были соединены, словно литейная форма, в середине образовалась глубокая цилиндрическая полость около 3 дюймов в диаметре и 7 или 8 глубиной, так как баклажан был необычно крупным. За всем этим я наблюдал с растущим любопытством, но стараясь не выдать притворство.
Покипятив какое-то время оба странных варева, мой Капитан снял их с огня. Первое, в кот были все специи, он помешал и стал заливать в пасту, пока не получилось нечто вроде гипса. Затем он разделся и на моих изумлённых глазах возложил руки на свой член, оттянув ту часть, кот Дети Израиля имеют обыкновение предлагать Иегове, и обнажил свою кровяную головку. Закрепив так стручок (кот поэты уподобляли тому Змею, чт искусил Матерь Еву в Саду), он нанёс на него гипс и вложил меж двух половинок баклажана. Тот пробыл внутри несколько минут, невзирая на то, чт испытание несомненно было болезненным из-за специй и других жгучих штуковин в рецепте. Мой Капитан искажался лицом, гримасничал, будто засунул свой хер прямиком в огонь, а когда наконец убрал Обержин и смыл гипс варевом с маслом мальвы, то я без труда увидел, чт эта его часть воистину обгорела! Он даже старался не прикасаться к ней, боясь последующей боли.
Сейчас, хотя зрелище было далеко от поучительного для человека с чистой совестью и высоко нравственного, я всё же должен признать, чт проявил к нему большой интерес как из природного любопытства, так и стремясь измерить для себя глубины греховности моего Капитана. Ибо христианину всё-таки приятно страдать от изучения порочности, чтбы утешиться (без греховной гордыни) её контрастом с его собственной праведностью. Не говоря о той истине, которую свидетельствуют Августин и другие Отцы: подлинная добродетель обитает не в невинности, а в полном знании коварных хитростей Дьявола…»
На том кончился фрагмент, приведший сэра Генри к нечаянному сну и резкому пробуждению.
– Я могу это сделать! – пробормотал Берлингейм. – Это всё, что мне нужно!
Эбенезер отвернулся, возмущённый не только рассказом, но и другими, более близкими образами. Он заметил, что и Анна, хотя не читала «журнал», знала о его значении: взор сестры был потуплен, щёки пылали.
– Ну, что же, – подал голос губернатор, вставая со своего места. – Полагаю, Том, наши дела здесь завершены. Утром отправь этих негодяев на мой корабль и проследи, чтобы их доставили в Пенсильванию.
Остальные тоже зашевелились.
– Эгей, господин Лауреат! – посмеялся Соутер с другого конца комнаты. – Игра сыграна, а у вас по-прежнему ни гроша, как в Сент-Джайлсе!
Эндрю ругнулся, а Николсон недовольно нахмурился.
– Ошибаешься, Дик Соутер, – сказала с кушетки Джоан.
Все тотчас повернулись к ней.
– Мне осталось недолго, – сообщила она, – а имение жены, когда она умирает, переходит к мужу.
– Охереть! – задохнулся Эндрю. – Ты слышишь, Эбен?
Раскрытию мотива возрадовались все, кроме Соутера и Смита. Поэт бросился обнимать жену, а его отец прослезился от счастья.
– Замечательная девочка! Роксанна, она настоящая святая!
Но Джоан отвернула лицо.
– Остаётся единственная опасность, какую мне видно, – сказала она. – Как сегодня уже говорили, такой фальшивый брак, как наш, может быть расторгнут, а моё завещание оспорено в судах, поскольку супружество ещё остаётся консумировать.
Общество обмерло, близнецы в ужасе отшатнулись.
– Боже правый! – прошептала Роксанна и вцепилась в руку Эндрю. Берлингейм был зачарован.
Бондарь хрипло расхохотался:
– Вот это да! Ах! Ах! Соутер, слышишь девку? Она поистине Вавилонская Блудница, и Кук должен её оприходовать ради имения! О, ха! Я не дотронусь до неё даже табачной палочкой!
– Мальчик мой… – с трудом выговорил Эндрю. – У неё… венерический недуг, ты же знаешь… и я, хотя люблю Молден, как саму жизнь, никогда не думал о тебе плохо…
– Стойте, – перебил Берлингейм. – Эбен, ты заберёшь её заразу, но не умрёшь, полагаю: вероятно, это попросту триппер, чёрт его побери, а не французская болезнь. Проклятье, парень, раз Молден висит на волоске…
Поэт покачал головой.
– Это неважно, Генри. Что бы у неё ни было, оно по моей вине, из-за нашей злополучной любви. Наследство теперь мало заботит меня помимо того, что я должен его заслужить. Я жажду расплаты: искупления грехов против девушки, против отца, против Анны, против тебя, Генри…
– Какие грехи? – вскинулась сестра, подойдя к нему. – Из всех на планете, Эбен, ты самый безгрешный! Как по-твоему, что ещё заставило Джоан пройти полсвета через все эти ужасы, если не то твоё качество, которое погубило меня для других мужчин и даже Генри поставило на грань помешательства?.. – Она вспыхнула, сообразив, что наговорила лишнего. – Ты есть самый дух Невинности, – тихо закончила Анна.
– Это преступление, в котором я обвиняюсь, – ответил брат, – преступление невинности, бремя коей должен нести Посвящённый. Вот подлинный Первородный Грех, в котором рождены наши души: не то, что Адам познал, а то, что ему пришлось познать – короче говоря, то, что он был невинен.
Поэт присел на край кушетки и взял Джоан за руку.
– Однажды эта девушка отпустила мне сей грех, а я усугубил его, бросив её. Каков бы ни был исход, я радуюсь этому второму шансу очиститься.
– Боже! – сказал Макэвой. – Ты собираешься это сделать?
– Да.
Анна обвила его шею руками и заплакала.
– Как я тебя люблю! Мы заживём здесь вчетвером, а если Генри не останется на острове Бладсворт… – Её голос угас. Берлингейм осторожно отвёл Анну от кушетки.
Эбенезер целовал