Он переизобретает и новомодный литературный «изм», тот самый, к которому его дружно приписала критика. Что такое постмодернизм? Это литература после модернизма. А что такое модернизм? Это восстание писателей против условностей реализма, как то: линейность сюжета, господство причинно-следственной логики, культ жизнеподобия, прозрачность языка. Модернизм с его ставкой на субъективность, непостижимость мира и формальное мастерство – в некотором смысле реализм наоборот. Но вот вопрос: что делать, когда эстетическая программа модернизма «отработана»? Барт цитирует по этому поводу Евгения Замятина: «Очень прост эвклидов мир и очень труден Эйнштейнов – и всё-таки уже нельзя вернуться к Эвклиду». Безусловно, возврат к Эвклиду бесполезен, но так же бесполезен и бунт против древнегреческого геометра. Отсюда следует вывод: быть постмодернистом значит, во-первых, удерживать баланс меж двух взаимоисключающих позиций, признавая ценность и ограниченность обеих. А, во-вторых, это значит расстаться с эстетской гордыней, каковой грешили модернисты, но и не впасть в льстивое угождение обывательским массам, вообще не читающим книг (невозможно? Но получалось же в XIX веке у Чарльза Диккенса, Фёдора Достоевского, Марка Твена, а в ХХ-м – у Итало Кальвино, Габриэля Гарсии Маркеса). Наконец, в-третьих, быть постмодернистом значит уметь предъявить мастерство стиля, не выставляя его напоказ: это всё равно что завязывать галстук, одновременно объясняя, как его надо завязывать, да ещё травя всякие байки из истории галстуков, но чтоб по ходу получался идеальный «виндзор».
Если что не ново в современном культурном климате, заключает Барт, так это сенсационные слухи о конце времён и о неминуемой смерти – в данном случае – литературы. Вся история словесности, состоявшая из концов и начал, свидетельствует о том, что стоит одному набору возможностей истощиться, как распахивается новый горизонт. В этой логике писатель строит, как кажется, и личную стратегию: упорно пытается стать «пост-Бартом». Чем дальше, тем последовательнее он пускает в ход уже использованные сюжетные схемы, персонажей, даже названия[431]. Критику это не сильно вдохновляло (всё же рынок любит «острую» новизну) и если такая стратегия ценилась, то лишь самыми преданными читателями.
Хотя Джон Барт продолжал публиковаться и в 1980-х, и в 1990-х, и в 2000-х, и в 2010-х годах, пик его славы остался в 1960–1970-х. Что ж, похоже, ему просто нравилось делать то, что он делал, как нравилось жить там, где он жил – входить еженедельно в аудиторию в Джонсе Хопкинсе или ходить под парусом в плавание по заливу Чесапик, в водах которого, как и в собственной его иронической прозе, «всего невообразимо много, от какашек и чернозёма до синих крабов и тяжёлых металлов»[432].
Мэриленд как место действия фигурирует в большинстве романов Барта. А ведь не сказать, что это очень «литературный» штат. Часто упоминаемых достижений по этой части всего два: тут была сочинена и впервые исполнена в 1814 году песня про усеянное звёздами знамя, позже ставшая национальным гимном США, и здесь же, в Балтиморе, короткое время жил, а в 1849 году загадочно погиб Эдгар Аллан По. Так что Джон Барт – бесспорная литературная достопримечательность родного штата, а тот для него – как Йокнапатофа для Фолкнера – «почтовая марка родной земли», источник творческих сил на всю жизнь.
Однако вернёмся к «Торговцу дурманом». Название книги по-английски звучит даже более странно, чем в русском переводе[433], и это неудивительно: оно целиком «с чужого плеча», заимствовано у безвестной публикации безвестного поэта, жившего на рубеже XVII–XVIII столетий. Впрочем, с именем Эбенезера Кука Барт был знаком с детства, «по-соседски», как с топографической реалией: от Кембриджа примерно пятнадцать миль до мыса Кук-Пойнт. Поэтому знание кое-каких исторических подробностей будет небесполезно при чтении романа.
История с географией
Земли вокруг залива Чесапик были впервые обследованы европейцами в XVI веке. Здесь обитали племена алгонкинов, ирокезов и сиу, однако сей факт не помешал Карлу I в 1632 году предоставить патент на заселение территории Джорджу Калверту – Первому Лорду Балтимору. Вскоре земля отошла его сыну Сесилу Калверту, и тот отблагодарил монаршую чету, назвав новое поселение в честь супруги Карла Генриетты Марии. В свой черёд губернатором стал сын Сесила Чарльз Калверт, Третий Лорд Балтимор, которого читатель романа встречает в девятой главе первой части.
Действие происходит в конце 1680-х годов, когда колония временно потеряна почтенным семейством, хотя продолжает управляться королевскими губернаторами. Это период политических интриг, на которые наслаиваются ещё и религиозные распри – закон о веротерпимости, принятый в Мэриленде в 1649 году, от них нимало не предохранял. Двигателем местной экономики в эту пору становится табак. Индейцы выращивали его и курили – такой крепкий, что он мог порой вызывать галлюцинации. Сколько не осуждали эту привычку европейцы, как не сравнивали с дурной болезнью и тому подобным, она быстро распространилась в XVI веке во всех слоях общества, особенно британского. Вместе со спросом на табак росли и цены – добыть «дурман-траву» можно было только путём перекупки или грабежа – захвата чужого судна. Доходный бизнес стал разворачиваться: торговые посты-фактории очень скоро были вытеснены плантациями, под которые вырубали леса, и, поскольку табак – культура трудозатратная, чёрные рабы тысячами привозились из Африки.
Именно в этой точке можно из социальной истории нырнуть в приватную и вспомнить некоего Эндрю Кука, который в 1661 году прикупил земли на восточном берегу залива Чесапик, назвал поместье Молденом, и завещал сыну, тоже Эндрю. Тот расширил владение, переименовал в Кук-Пойнт, а потом в свою очередь завещал сыну Эбенезеру и дочери Анне, которые родились, видимо, в Лондоне во второй половине 1660-х годов. Были ли брат и сестра близнецами (как в романе)? Учился ли Эбенезер в Кембридже (как в романе)? В какие именно годы он курсировал между Старым и Новым светом? По своей или по отцовской воле? На множество вопросов ответов нет, что создаёт простор для воображения. Наверняка известно лишь, что в один из приездов в Лондон, в 1708 году, Эбенезер опубликовал сатирическую поэму «Торговец дурманом», написанную «гудибрастическим стихом», модным и очень подходящим для грубовато-шутливого эпоса.
Глазами безымянного торговца табаком в произведении обозревалась жизнь колонии