Особых художественных достоинств у сатиры не обнаружилось и в дальнейшем её, похоже, мало кто перечитывал. Опус был перепечатан в середине XIX века как документ ранней литературной истории Мэриленда, он остался и остаётся до сих пор достоянием узких специалистов.
О позднейшей жизни Эбенезера Кука известно совсем мало. Поэт занимался чем-то по юридической части, и только когда в 1726 году в Мэриленде заработал первый печатный станок, его муза ещё раз ненадолго очнулась, породив панегирик в честь достопочтенного Николаса Лоу (опубликован в «Мэриленд Гэзет» в декабре 1728 года за подписью «Э. К. Лауреат», но когда, кем и за что был присвоен лауреатский титул? Всерьёз или в шутку? История умалчивает) и продолжение поэмы – «Дурман воскресший, или Зерцало плантатора» (опять-таки, за авторством «Э. К., Джентльмена»). Скончался Кук скорее всего в Мэриленде около 1732 года, но место захоронения неизвестно, потому могилу и эпитафию для своего героя Джон Барт сочинил сам.
Проведя в исторических архивах не менее года, писатель использовал все доступные документы, а многочисленные лакуны с удовольствием заполнял на свой вкус. В итоге получилось нечто вроде очень длинной прозаической версии в оригинале всего сорокастраничной поэмы или своего рода «бэкстейдж»: описание приключений бестолкового идеалиста Эбена Кука, по ходу которых замысленный им хвалебный эпос («Мэрилендиада») преобразуется в едкую сатиру. Могло ли быть иначе? Вряд ли. Жизнь «фронтира» – сплошной гротеск[434], а Мэриленд XVII века и был фронтиром – узенькой полоской между «цивилизацией» и «дикостью», не столько природной, сколько рукотворной. В отсутствие сложившихся порядков и строгого догляда здесь бурно идут в рост и добрые растения, и сорняки – так объясняет молодому Куку его многоопытный наставник Генри Берлингейм. К тому же за океан люди устремляются не от довольства жизнью, «потому тут изобилуют изгои Европы или сыновья изгоев: мятежники, неудачники, уголовники и авантюристы». Независимо от обстоятельств прошлого, человек в Новом Свете превращается в сироту – свобода расковывает инициативу, но лишает ориентиров, становится «благословением и проклятием одновременно». Можно ли полюбить сие пространство испытаний, куда всяк прибывает со свежей надеждой и азартом? Вопрос возникает, но остаётся без ответа.
Парадоксы невинности и опыта
Джон Барт, как уже было сказано, всю жизнь преподавал, а потому отношения между учеником и учителем не могли его не интересовать. Эти отношения, на первый взгляд, прозрачны: с одной стороны – опыт и знания, а с другой – невежество и наивность. В романе всё обстоит именно так, но при этом и в высшей степени двусмысленно. Генри Берлингейм и Эбенезер Кук вместе путешествуют, преследуя каждый свои цели – то встречаются, то расстаются, то вновь сталкиваются в самых неожиданных ситуациях. Эбенезер хочет попасть в Молден и соединиться со своей «Дульсинеей» – Джоан Тост – тогда как Берлингейм желает узнать тайну собственного происхождения. По этим двум линиям движется изрядно запутанный и витиеватый сюжет.
В позднейших интервью Барт не раз повторял, что задуманная им «трилогия о нигилизме» не стала трилогией именно потому, что в какой-то момент он осознал: подлинной темой с самого начала была для него тема невинности. Здесь мы касаемся чувствительной точки на пересечении личного опыта с общекультурным.
В романе Барта Эбенезер Кук «уродился американцем», хотя как историческое лицо он скорее всего появился на свет в Лондоне. Почему? Может быть, потому что так в нём нагляднее проявляется мифологема «американского Адама» – одна из популярнейших в культуре США. С самых первых дней строительство нации сопровождалось нехитрой, но вдохновляющей идеей или скорее надеждой на то, что в Новом Свете человек освобождается от груза прошлого: от грехов, предрассудков и пережитков, тяготивших его в Старом. Наиболее романтический вариант мифа предполагал, будто у американца вообще нет и не должно быть истории – одна только география в виде первозданной природы, обновляющейся с каждым новым утром и новым сезоном. Американец – никто, никакой, ничей, и потому – сам себе судьба, родитель и родня, автор и сочинение. «Новый Адам» вправе давать имена, создавать смыслы, а для начала – призван создать самого себя (именно в Америке в XIX веке возникает понятие «self-made man» – человек-самоделка).
Однако легко ли «делать себя» при наличии воображения и в отсутствие целей и ориентиров? Как узнать, кто и каков ты есть, если всякий день ты разный? Именно это и констатирует в растерянности Эбенезер Кук: «…в один день – кичливый, в другой – робкий; то бесстрашный, то малодушный; сейчас – щеголеватый маклер, через секунду – взъерошенный поэт, и, чёрт возьми, в какой бы оттенок ни окрасился, он с недоумением взирал на остальной спектр». Выбор, всё-таки осуществляемый героем, комически-рыцарственен и нелеп: даме сердца – ушлой и обаятельной лондонской проститутке Джоан Тост – он решает посвятить сокровище своей невинности, то бишь девственности, то бишь недоступности для «низкого» опыта, ассоциируемого с плотским грехом: «Что я? Девственник, сэр! Поэт, сэр!». Вдохновенно сочиняемый им «Гимн Невинности» венчают следующие строки:
Моя невинность, хранимая, хранит меня
От жизни, времени, истории, смертного дня.
И ниже – подпись: «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии» (это он начертал «исключительно с целью проверить, как оно выглядит, и увиденным остался доволен)».
Далее следуют приключения, по ходу которых иллюзии оказываются истрёпанными в клочья, а драгоценная невинность предстаёт как парадокс: в возвышенности над жизнью, временем и тому подобным она подслеповата, смешна и даже перед самой собой виновна, поскольку сама себя ограничивает в развитии. Романтический взгляд сменяется иронично-трагическим.
Некто Генри Берлингейм – носитель опыта и наставник Эбенезера Кука в романе – образцовый пикаро, сирота без роду и племени. О себе он говорит так: «Всё равно, как если бы я возник de novo, словно личинка из мяса, или свалился с неба». Берлингейм тоже выбирает себя, но, в отличие от своего подопечного, многократно и непоследовательно, сообразно обстоятельствам. Именно такой способ существования отвечает, по его убеждению, природе мира. Мир – Гераклитова река, поток, в котором ничто не совпадает с собственной сущностью, поскольку нет ни сущностей, ни отвечающих им имён: «Остаётся ли Темза Темзой, сколько бы ни текла?.. Или неизменно лишь имя? Но была ли она Темзой со дня творения?..» А можно сказать иначе: мир – «пустой булыжник, который мчится в пустоте». Учитель толкует ученику: «Твой подлинный и неизменный Берлингейм живёт лишь в твоей фантазии – как и заведённый порядок вещей». Наглядной демонстрацией этого принципа представляется сцена ближе