– Что же он сделал? – спросил Эбенезер.
– «Почему, – говорит он себе, – хартия Балтимора не передаёт мне землю hactenus inculta – „до сих пор не возделанную“? Тогда я должен получить остров Кент, поскольку мои торговцы опередили его!» С этим Клейборн обратился к Лордам-Комиссионерам по плантациям. Но имейте в виду: проклятое hactenus inculta подразумевалось, как простое описание земли; это обычный язык хартий, а не условие дарения. И правду сказать, торговцы Клейборна не возделывали остров: они меняли свои товары на зерно для прокорма и на меха для «Клоберри и компании». Лорды-Комиссионеры отвергли его притязания, но он не собирался отдавать остров Кент. Мэрилендцы высадились там в марте 1634-го – пятьдесят девять лет назад, считая с этого месяца – обосновались в Сент-Мэри и уведомили Клейборна, что остров принадлежит им; он не присягает Собственнику, но и не принимает у него титула Кента, а спрашивает у Виргинского Совета, как ему быть. Будьте покойны, он не сообщает им о решении Лордов-Комиссионеров, а новости из Тайного Совета идут до Америки очень долго, так что ему рекомендуют обороняться, как он и поступает, настраивая всех, до чьих ушей в состоянии дотянуться, против моего отца.
В Сент-Мэри дядя Леонард даёт Клейборну год льготы, после чего требует либо признать отцовские права, либо подвергнуться тюремному заключению и конфискации острова. Король Карл велит губернатору Виргинии Харвею защитить нас от индейцев и разрешить свободную торговлю между колониями, но в то же время, обманутый агентами Клейборна, повелевает считать остров Кент выведенным за рамки патента и приказывает отцу Клейборна не трогать! Ну, Харвей был вполне добропорядочный христианин, желавший жить сам и давать жить другим, а потому наш Клейборн давно вёл интригу с целью сместить беднягу и выдавить его из колонии. И вот, когда Харвей, повинуясь королевскому приказу, сообщает о своей готовности торговать с Мэрилендом, виргинцы в ярости восстают против него и заявляют, что скорее перебьют свой скот, чем продадут его нам.
После этого началась открытая война. Дядя Леонард захватывает пинас[78] Клейборна на реке Патаксент и арестовывает его капитана Томаса Смита за торговлю без лицензии от отца. Клейборн вооружает шлюп и уполномочивает капитана атаковать все мэрилендские суда, какие встретятся. Дядя Леонард высылает к нему на бой два пинаса, и после сражения на реке Покомок шлюп сдаётся. Две недели спустя ещё одно судно Клейборна под командованием всё того же Тома Смита отбивает его в покомокской гавани. К этому времени несчастный губернатор Харвей оказывается под таким огнём своего Совета, что бежит спасаться в Англию.
Между тем дядя Леонард полностью отрезает островитян Кента, а поскольку земля там совершенно inculta[79], они начинают голодать. Отец указывает на сей факт «Клоберри и компании» и так убеждает их далее не претендовать на Кент, направить в Мэриленд нового стряпчего с полномочиями сместить Клейборна. Дьявол сдаётся, наконец, но только просит эту новую фигуру, Джорджа Эвелина, не отдавать остров мэрилендцам, однако Эвелин отказывается пообещать это, и Клейборн убирается в Лондон, где привлекается к суду Клоберри и обвиняется в мятеже губернатором Харвеем. Помимо этого, Эвелин приступает к передаче всей собственности Клейборна в Виргинии «Клоберри и компании».
– Поделом, – сказал Эбенезер.
– Тот понимает, что временно мы одержали верх, и применяет новую тактику: покупает у своих приспешников Саскуэханноков остров Палмер, что находится в месте, где их река впадает в Чесапикский Залив, и открывает там новый торговый пост, прикидываясь, будто действует вне нашего патента. Затем обращается с петицией к Карлу, прося запретить отцу докучать ему впредь, и далее выпрашивает – с невинным видом! – всю землю на двенадцать лиг по обоим берегам реки Саскуэханны, простирающуюся вдоль залива до океана на юг и до озера Гранд в Канаде на север!
– Ничего себе! – в тревоге вскричал Эбенезер, хотя не имел ни малейшего представления об упомянутой географии.
– Да, – кивнул Чарльз. – Он был безумен! Это дало бы ему полоску Новой Англии в двадцать четыре лиги шириной и почти триста в длину плюс весь Чесапикский Залив и три четверти Мэриленда! Он рассчитывал обмануть короля вновь, как уже делал в прошлом, но Лорды-Комиссионеры выкинули его петицию. Затем Эвелин признал отцовское право на Кент, а дядя Леонард поставил его управителем острова. Он попытался убедить местных жителей обратиться к отцу за правом собственности на их землю, и мог бы склонить этих людей на свою сторону, не окопайся там тот самый негодный Том Смит с зятем Клейборна заодно. Делать было нечего, как только покорить их раз и навсегда. Дядя Леонард лично возглавил две экспедиции на острова, одержал верх, засадил в тюрьму клейборнову родню и конфисковал всю его собственность в Провинции.
– Уверен, что это отрезвило мерзавца!
– На время, – ответил Чарльз. – В 1638-м он обзавёлся островом на Багамах, и мы не видели его четыре или пять лет. Что касается его родственников, то их мы посадили, да, но поскольку Ассамблея ещё не собиралась – у нас не было ни присяжных, чтобы выдвинуть обвинение, ни суда, чтобы приговорить!
– Как же вы справились? – спросил Эбенезер. – Умоляю, не говорите, что отпустили их!
– Ну почему же, мы созвали Ассамблею для большого расследования, дабы вынести обвинение, а затем превратили её в суд, чтобы рассмотреть дело и признать узников виновными. Затем дядя Леонард приговаривает их к повешению, суд снова превращается в Ассамблею и преобразует свой приговор в акт (поскольку у нас не было закона для рассмотрения дела), а дядя Леонард смягчает приговор, чтобы исключить всякую несправедливость.
– Гениальный манёвр! – изрёк Эбенезер.
– То было начало наших невзгод, – сказал Чарльз. – Не успела Ассамблея собраться, как затребовала право издавать законы, хотя в хартии это право чёрным по белому закреплялось за Собственником и запрашивалось лишь одобрение граждан. Отец сколько-то сопротивлялся, но вскоре, желая избежать бунта, согласился – по крайней мере, тоже на время. С того дня начиная, Ассамблея была с нами не в ладах, предавала нас и не упускала случая урезать нашу власть, укрепляя собственную.
Он вздохнул.