Но Холмс уже погрузился с головой в чтение. Через несколько секунд он поднял глаза, осознав, что мой вопрос повис в воздухе без ответа.
– Он наверняка предстанет перед судом. И в намерения Майкрофта входит обвинить графа в ряде нарушений, включая жестокое обращение и незаконный детский труд на его фабрике. Я прочитал здесь, что на протяжении последних лет его состояние стремительно сокращается; возможно, это и послужило сигналом к действию. Понесет ли он наказание, это другой вопрос. Вы, кажется, начали понимать, как это работает.
Я вздрогнул. Если Холмса можно было без труда отправить в тюрьму, то из этого следовало, что манипулировать законом гораздо легче, чем я думал. Признаю, это открытие потрясло меня до глубины души. В свои тридцать пять лет я нередко обнаруживал, что мой идеализм вступает в противоречие с реальностью. Пройдет еще много лет, прежде чем это изменится.
Холмс, вероятно, сказал бы, что я никогда до конца не отказывался от оптимизма в отношении человеческого поведения.
– Ватсон, существуют и другие факторы. Говорят, у графа обширная область влияния. Мы мало знаем о его характере. Если он считает мадемуазель Ла Виктуар врагом, то она и, возможно, Эмиль будут в опасности, пока он жив. Также не стоит сбрасывать со счетов леди Пеллингем. Об этой женщине и ее роли в нашем деле мало что известно. Фактов, которыми мы располагаем, совсем немного.
– Я тоже думал о леди Пеллингем. Что вам известно о ней на данный момент?
– О ней у меня фактически нет информации, помимо того, что она американка, ее приданое было большим и пришло с текстильных фабрик ее отца-промышленника из Нью-Джерси; это приданое спасло графа от банкротства; она удивительно красива и во время своего недолгого проживания в Лондоне ввела моду на шелковые платья парижского дизайна; к сожалению, после первого выкидыша оказалась бесплодной, – без иронии ответил Холмс.
– Да уж! – заметил я.
– И мне ничего не известно о ее характере, а от него может многое зависеть.
– Ну, мы знаем, что она, кажется, любит Эмиля как сына. По крайней мере, со слов мадемуазель Ла Виктуар. Это говорит о добром сердце.
– Совершенно неясно, правда ли это. У леди Пеллингем есть причины невзлюбить мальчика, если она почувствует, что его присутствие в поместье угрожает ей. На данный момент у нас недостаточно данных для полного понимания ситуации. А теперь, Ватсон, позвольте, я продолжу изучение материалов.
Он снова вернулся к перелистыванию бумаг, предоставленных Майкрофтом.
С волнением я обратился к своим бумагам – досье на «доктора Лорела» – и с огромным облегчением обнаружил, что его история и внешность очень похожи на мои собственные, за исключением только имени. Этот факт укрепил мою уверенность, что у меня получится сыграть отведенную мне роль.
Час спустя я закрыл папку, гордый своим достижением. Эта гордость длилась недолго; за то же время мой собеседник успел закончить изучение материалов по графу и его собственной «персоне» – Фрицу Прендергасту – и перешел к более толстой подборке документов по греческой скульптуре. Он быстро пролистывал страницы одну за другой.
Среди многих умений Холмса была способность запоминать большие объемы фактов, сохранять и систематизировать их, как если бы он был человеком-энциклопедией. Многие из этих фактов были странными и непонятными, включая, к примеру, подробности о сигарах и пепле от сигар, о военной форме и наградах, о типах грязи и земли, о разговорных интонациях и региональных акцентах, парфюмерных и косметических средствах и многое другое, о чем я в то время не знал.
Его проработка материалов по греческой скульптуре и легенде о Нике продолжалась в таком темпе, что он справился со своим заданием всего через час после того, как я выполнил свое. Отложив бумаги в сторону, Холмс угрюмо уставился в окно.
– Полагаю, теперь вы хорошо знакомы с Прендергастом и его предметом научных интересов? – спросил я.
– Разумеется. Он является экспертом по греческой скульптуре, и особенно по легендарной Нике.
– А как насчет самого человека? Мой доктор Лорел, несомненно, должен знать своего пациента.
– Не так уж много. Неженатый. Не член клуба. Друзей мало. Очевидно, несколько язвительный, когда отвлекается от любимой темы.
– Это не должно быть проблемой.
Мы замолчали. Поезд с грохотом несся вперед. Снаружи угасающий свет окрашивал заснеженные сельские пейзажи в голубой цвет.
– Что стало причиной его паралича? Здесь не объясняется, – я указал на свою тонкую папку. – Как ваш врач, я бы знал.
– Выпал из экипажа в возрасте двадцати лет во время загородной прогулки с молодой леди. Впоследствии никаких видимых романтических связей не было. Сейчас ему сорок четыре года.
– На десять лет старше вас. Можно еще раз взглянуть на фотографию?
На ней Прендергаст устало и в то же время надменно смотрел поверх очков в золотой оправе. Я обратил внимание на наполеоновский жест «рука в жилете», придававший ему властный вид.
– Выглядит настоящим педантом, – заметил я. – Франкофил? Классическая поза Наполеона.
– Педантичность в его характере есть, но во втором пункте вы ошибаетесь, Ватсон, – улыбнулся Холмс. – Он подражает не Наполеону. Этот жест пришел из древнегреческой культуры, где произносить речь держа руку вне своей мантии считалось дурным тоном. Он просто отражает предмет своей страсти.
– Гмм. Тонко подмечено. Совсем изможденный. Похоже, следствие кокаина, – вздохнул я. – Холмс, вы не притронулись к своему бутерброду. – Улыбка резко исчезла с его лица, и он снова погрузился в изучение бумаг. – Как удобно, что с Прендергастом нелегко связаться, – добавил я, откровенно провоцируя его. У меня все никак не шла из головы резкая реакция Холмса на известие о заключении Прендергаста в частную клинику в Вене. Неужели Майкрофт действительно зашел так далеко, что организовал и это?
– Уверен, вам интересно узнать о шелковой промышленности, – сообщил Холмс, меняя тему.
– Не очень.
– Ну, мне тоже, но теперь я должен ознакомиться с подробностями провального бизнеса графа. Можно я продолжу, если не возражаете?
Холмс вернулся к изучению материалов, а я отвернулся к окну. Равнина с широким белым небом над головой постепенно переходила в холмы с полями, окаймленными заснеженными живыми изгородями. По мере того, как мы забирались на север, все больше приближаясь к Озерному краю и границе с Шотландией, местность становилась несколько более холмистой. Повсюду высились голые старые дубы; их черные ветви гротескно изгибались на фоне осязаемой белизны воздуха.
Холмс продолжал читать, и выражение его лица становилось все тревожнее. Наконец, он вздохнул и, отложив бумаги в сторону, уставился в темноту, отвернув от меня лицо. Если бы я не знал своего друга, я бы сказал, что он прячет слезы.
– Холмс, в чем дело?
Он