В эту минуту директор был тем Давидом Гавашели, который преподавал Тине в старших классах русскую литературу. Была у него привычка: назвать какого-нибудь литературного героя, вспомнить начало его крылатой фразы, а уж тот из учеников, кого он назовет, должен был закончить эту фразу.
Тина, как в былые времена, живо вскочила, словно бойкая ученица, и сказала:
— «Есть еще порох в пороховницах!» — так говорил Тарас Бульба.
Оба рассмеялись.
— Вот именно, — заметил Гавашели. — За это-то я и ставил тебе пятерки.
Зазвонил телефон.
Гавашели снял трубку.
— Да, да… Здравствуйте. Очень приятно…
Он внимательно, хоть и без особого удовольствия слушал кого-то. Тина заметила, что морщин на его лице стало заметно больше.
Мембрана в телефонной трубке перестала дрожать.
Тогда заговорил Гавашели:
— Это все мне понятно, но принять учеников больше установленной нормы мы никак не можем. Пусть разделят между другими школами! Я очень рад, что родители предпочитают нашу, но другого пути не вижу. — Опять задрожала мембрана в трубке, и Гавашели поморщился. — Если это приказ, делать нечего.
Гавашели недовольно положил трубку и пожаловался Тине:
— Помнишь на Приморской улице неполную среднюю школу? Так вот ее временно закрывают, решили достроить этаж и переделать под интернат. А учеников распределили по другим школам в зависимости от районов. Мы тоже приняли довольно большую группу, но продолжают звонить, просить: «У вас традиции, вы лучшие в городе…» И всякое такое. Ну можно ли всех принять, скажи на милость?
Хоть Гавашели и ворчал, но было заметно, что в душе он рад доброму имени своей школы.
Дверь кабинета открылась, заглянули маляры.
— Иду, иду! — крикнул им директор и поднялся.
Тина тоже встала.
Гавашели подал ей руку.
— Сейчас в школе никого, кроме меня и завхоза. — Он задумался, припоминая что-то, потер рукою лоб. — Да, встретимся двадцать пятого, в двенадцать часов на педсовете. Тогда поговорим поподробнее…
Так закончилась первая встреча с Давидом Гавашели.
И вот наступило двадцать пятое августа.
Сегодня на двенадцать часов назначен педсовет. И Тина немного волнуется.
Ее взгляд опять задержался на фотокарточке, висящей у окна, и вдруг захотелось сравнить, увидеть, насколько она изменилась за прошедшие пять лет.
Тина отбросила одеяло, вскочила, подбежала к окну и сняла со стены фотографию.
Потом подошла к зеркалу, но в комнате царил полумрак. Пришлось отдернуть штору.
Комната наполнилась светом. Тина подошла к зеркалу.
Пожалуй, больше всего изменила ее короткая стрижка. Долго не могла она расстаться с косами, но в конце концов мода взяла свое. К тому же невысокая ростом и тоненькая, с косами она казалась девочкой.
Одеваясь к институтскому выпускному вечеру, она вдруг ужаснулась: «С завтрашнего дня я учительница. Как же я войду в класс в таком виде?» По пути в институт зашла в парикмахерскую и оставила свои косы в руках у болтливого парикмахера с золотым зубом. «Даю гарантию, что эти косы вы увидите на сцене, и не где-нибудь, а в ансамбле Сухишвили!» — сверкнул парикмахер напоследок своим зубом.
А вот снимок, сделанный в тот же день на верхнем плато фуникулера. Фотограф еле унял их, завтрашних педагогов. Тина внимательно рассматривает улыбающиеся лица. Улыбаются все, даже гроза студентов — преподаватель политэкономии.
Вот староста группы — Гиви Тамлиани. В тот вечер они выбрали его тамадой. Были тосты, веселье, песни, танцы… Но какая-то грусть присутствовала во всем. Под конец они сидели тихо, как на самой серьезной лекции. И даже Гиви Тамлиани не шутил и не острил. Он с трудом подыскивал нужные слова. Он говорил о расставании и нерушимой дружбе. Это был последний тост. Лекторы вспомнили свои прямые обязанности и стали наставлять их, давать советы и поучать. Самые мягкосердечные из студенток прослезились.
Потом все встали и, облокотясь о перила, смотрели на город. Ночной Тбилиси роился миллионами светлячков.
Все молчали. Но чувствовалось, что думы их были о будущем, о завтрашнем дне. Наверное, они долго простояли бы так, если бы им не сказали, что уходит последний вагон.
В вагончике фуникулера были только они, официанты и дежурный милиционер…
На третий день после прощального банкета друзья принесли ей этот снимок. В ту же ночь Тина уехала в Батуми.
Она еще раз внимательно всмотрелась в фотографию. Потом в свое отражение. Похудела.
Тина вдруг вспомнила что-то, подбежала к двери и встала, прижавшись спиной к косяку. Оказывается, она выросла на целых три пальца! Прибавить к этому туфли на высоком каблуке и сиреневое платье, которое мама специально сшила к сегодняшнему дню, — и в школу пойдет совсем другая Тина…
Из второй комнаты донесся звон посуды.
Тина очнулась, поспешно накинула халат и вышла туда.
— Ты сегодня рано… — Саломе ласково смотрела на дочь.
Тина обратила внимание на то, что мать выглядит наряднее обычного. Наверное, она волнуется не меньше дочери, а может, и спала не лучше ее.
Когда, умывшись, Тина вернулась в комнату, Саломе подала завтрак.
— Поешь как следует, дочка.
У Тины почему-то совершенно не было аппетита, но, чтобы не огорчать мать, она принялась за яичницу.
Саломе принесла несколько гроздьев винограда, тугих, в каплях росы.
— Первый урожай нашего сада…
В крошечном дворе у Геловани росло единственное инжировое дерево, а по балкону вилась виноградная лоза. Это был весь их сад. Раньше Тина и ее подруги объедали виноград задолго до созревания.
— На солнечной стороне совсем хорош!
Тина попробовала несколько ягод.
— Да, совсем сладкий, — сказала она и встала.
Посмотрела на часы. Было около десяти.
Вошла в свою комнату.
В школу идти рано, но дома не сиделось.
«Пройдусь немного по городу», — подумала она и надела сиреневое платье.
Когда она причесывалась, вошла Саломе. Оправила на ней платье. Совсем так, как делала это в детстве.
Тогда они каждое утро вместе выходили из дому и шли до публичной библиотеки. Мать работала библиотекаршей.
Сегодня Тина уходила одна.
— Пойду я, мама.
— Еще рано. Куда ты спешишь?
— Пройдусь немного…
Тина поцеловала мать и вышла из дому.
Той же дорогой… на высоких каблучках
Геловани жили в тихом тупичке, в стороне от главной улицы.
Дорожный знак, висящий в начале тупика, категорически запрещал автомобилистам сворачивать сюда. Поэтому в жаркие вечера жильцы, не опасаясь машин, усаживались перед своими домами на скамейки и табуреты и коротали длинные летние ночи за разговорами и игрой в нарды.
Родители безбоязненно выпускали в тупичок маленьких детей, но строго-настрого наказывали им не выбегать на большую улицу.
В это утро здесь было пусто и тихо.
Тина на прощание помахала матери и прикрыла