Марвин со вздохом опустился рядом.
– Знаешь, он прав. У тебя получаются красивые пейзажи, это правда. Я бы даже сказал, превосходные. Но когда я смотрю на них, я не могу понять, что ты чувствовал, когда их писал. Прости мне эти слова, дружище, но в них нет той искры, которую ты так хотел передать.
Форстер только закрыл глаза и откинулся на песок.
– Не будь к себе строг. Ты долго оправлялся после болезни, но ты обязательно вернёшь себе эту искру, – уверенно добавил Марвин, прежде чем замолчать.
Звуки вечеринки отошли на задний план: звон бокалов, смех и болтовня на нескольких языках. Остался лишь шум волн. Форстер только что познакомился с одним из величайших художников их времени; он должен был лучиться вдохновением и энергией, а не переваривать в себе беспокойство, охватившее его с тех самых пор, как у него спала температура.
Пусть он и не был уверен в том, что именно увидел в тот день несколькими месяцами ранее, что-то он всё же увидел. Игнорировать этот факт в последнее время становилось всё труднее и труднее. Форстер и сам хотел стать великим художником, а великие художники не прячутся от того, что их вдохновляет. Они гонятся за этим. Впускают источники вдохновения в свою жизнь, даже если это причиняет им боль. Особенно если это причиняет им боль. Тогда они выплёскивают эту боль в своих работах до тех пор, пока не начинают понимать её лучше. Теперь, когда Форстер набрался достаточно сил, чтобы противостоять тому, что его ждёт, в нём поселилась новая решимость. Он разберётся в том, что именно произошло тогда в лесу. И раскроет тайну Одетты Лейкли.
– Возможно, я просто готов вернуться в Лондон.
Глава 15
После того как они вернулись с Лазурного Берега, Форстер даже не стал до конца распаковывать чемодан. При первой же возможности он отправился в Вутерклифф, преисполненный решимости раскрыть тайну, которую бережно хранили озеро и узловатые ветви леса.
Деревенский воздух приятно пах персиковой жимолостью. Поместье благоухало лавандой и пестрело многообразием цветущего летнего разнотравья и обилием гортензий. Море из цветов вокруг придавало каменным стенам особняка лёгкий розоватый оттенок. Форстер прошёл мимо неработающего фонтана, в котором зеленела стоячая вода, и направился прямиком к границе леса. Самые верхние ветви деревьев облюбовали певчие птички, а нижние целиком покрыл мох. В солнечных лучах цвели маргаритки и дикая герань, крохотными жёлтыми головками среди сочной травы мелькали лютики. Под не пропускающим свет пологом из крон древних исполинов, там, где синели и сгущались тени, виднелись полчища разлохмаченных шляпок чернильных грибов. Форстер пробирался сквозь перешёптывающийся на ветру лес, пока не заметил впереди мерцающее бликами озеро.
Его водная гладь была пуста, за исключением пары кувыркающихся у самого берега уток, наслаждающихся летним теплом. Форстер подождал некоторое время, но Одетта так и не появилась. Ни в человеческом облике, ни в лебедином, и Форстер в который раз пришёл к мысли, что, возможно, увиденное было лихорадочным бредом. «Нет, это поместье – мой дом», – сообщила в тот день Одетта. Охваченный внезапным приступом любопытства, которое затопило его воображение ослепительно-жёлтым цветом, Форстер направился к особняку, намереваясь разгадать тайны, сокрытые за его медовой каменной кладкой. На стук в парадную дверь никто не ответил, а заглядывание в окна привело его к тому же выводу, что и сплетников: особняк пустовал, как и в прошлый раз, когда они с Марвином тайком проникли внутрь.
Форстер обошёл здание кругом.
На втором этаже было приоткрыто окно.
Быть может, он оставил его открытым во время своего последнего визита? Он попытался вспомнить, но все детали воспоминаний меркли по сравнению с тем, что случилось на озере. Меркли по сравнению с ней. Одетта была прекрасна, как солнце, луна и все звёзды на небосводе, и заворожённый Форстер ощущал свою полную беспомощность перед колдовством её чар. Плющ кружевом вился по стене до самого окна, и Форстер на пробу потянул за несколько стеблей. Не дав себе времени усомниться, не делает ли он глупости, и передумать, он полез по ним вверх. Очки съехали на самый кончик носа, когда он протиснулся внутрь. Помещение, в котором он оказался, было неизведанной ранее гостиной. Медленно поднявшись, он осмотрелся.
Судя по всему, отделку этой комнаты совсем недавно обновили. Она была светлой, в розовых и кремовых тонах, стены хранили аромат свежей краски, а старинное французское зеркало над каминной полкой – запах полироли. Кое-что привлекло его внимание: половинка разорванного листа бумаги, едва касавшаяся зеркала своими рваными краями. Форстер взял её в руки. Это был кусок выцветшей афиши в красно-золотых тонах, и на мгновение ему подумалось, что она была оставлена там специально для него. Чтобы Форстер нашёл её, как первую хлебную крошку, которая укажет путь через самый дремучий лес.
Разрыв шёл ровно посередине, Форстер смог прочитать лишь фрагмент:
ЧУДЕС
АРТА
вы никогда не забудете!
в продаже.
В верхнем углу на трапеции раскачивался воздушный гимнаст, а внизу темнели ряды елей. В самом центре золотой сцены, которая была разорвана пополам, взгляд безошибочно нашел её. Одетту. Она была примерно того же возраста, что и на фотографии в статье о «Титанике». Хотя это была только половина изображения, её нельзя было не узнать. Её серо-голубые глаза неотрывно смотрели на Форстера, и он не мог отвести взгляд. Околдован. Точно околдован. На ней было простое белое платье из воздушного тюля, которое делало её образ странно уязвимым на фоне лесной темноты, и он мысленно вернулся на четыре месяца назад, в тот день, когда увидел Одетту сидящей на берегу озера в грязи, среди корней и мха. Воспоминание внезапно обрело чёткие контуры и наполнилось насыщенными красками: белые перья заструились по её спине, рукам и ногам и словно перенесли её в другую реальность. Сомнения Форстера рассеялись как дым. Это должно было быть правдой, сам он попросту не мог такого придумать.
– Кто же ты такая?
За дверью что-то скрипнуло.
Форстер в спешке сунул обрывок афиши в карман пиджака.
– Одетта? – позвал он и, позволив себе робкую надежду, открыл дверь.
В погружённом во мрак коридоре оказалось мертвенно, как-то по-зловещему тихо. Только танцующие в единственном луче солнца пылинки нарушали