— Лекарство, товарищ майор, — тихо напомнил Морозов. — Экспертиза показала, что аналогов нет. Москва передала предварительное заключение. Это не аспирин.
— Да, лекарство. Единственная реальная зацепка. И что? Где он его взял? Украл? Получил от иностранца? Да и вообще, он ли это был? Если ли связь между лекарством и «Туристом»? Мы этого не знаем. И, судя по всему, в ближайшее время не узнаем. Всё, Николай. Хватит. Отставить, капитан.
Приговор прозвучал.
— Сворачивай свой цирк, — приказал Еленин. — Фургон убрать. Наблюдение снять. Дело по «Туристу» сдать в архив. Сопроводительную справку напишешь: «В ходе проведения оперативных мероприятий установить личность и местонахождение объекта, а также его связь с предыдущим инцидентом не представилось возможным. В настоящий момент продолжение розыска считаем нецелесообразным». Ясно?
— Так точно, — без запинки ответил Морозов, глядя прямо в глаза начальнику.
— А дело по лекарству тоже в архив. С пометкой «до появления новых обстоятельств». Эти новые обстоятельства могут и через десять лет не появиться. Займись авиазаводом.
Морозов коротко кивнул. Приказ получен. Спорить сейчас — показать слабость. Он развернулся через левое плечо, не как на плацу, конечно, но достаточно четко, и направился к выходу.
— Николай! — окликнул его Еленин, когда капитан уже взялся за ручку двери.
Он обернулся.
— Не принимай близко к сердцу, — голос майора смягчился. — Ты хороший оперативник. Один из лучших. Но нельзя выиграть каждую партию. Иногда нужно просто смириться с результатом и начать новую. Иди.
Вернувшись в свой кабинет, Морозов молча прошел к окну. Сухонин и Барсуков, почувствовав настроение шефа, сидели тихо, демонстрируя рвение в изучении бумаг и отчетной писанине. Капитан долго смотрел на серый куйбышевский пейзаж, потом резко развернулся.
— Поиск «Туриста» завершен, — бросил он, не глядя на подчиненных. — Сдавайте оборудование и готовьте рапорт, один на двоих. Завтра утром чтобы всё было у меня на столе.
Лейтенанты переглянулись. В их взглядах читалось и облегчение, и разочарование. Месяц жизни коту под хвост.
— Есть, товарищ капитан, — бодро отрапортовал Сухонин, хотя в голосе не было ни капли радости.
Вечером, когда коридоры управления опустели, Морозов снова вызвал их к себе. Он сидел за столом, перебирая фотографии, сделанные во время наблюдения. Лица, машины, окна. Целый мир, проживший месяц под невидимым оком госбезопасности.
— Садитесь, — кивнул он на стулья.
Он подождал, пока они устроятся, и заговорил тихо, почти шепотом.
— Официально мы это дело закрыли. Начальство считает, что мы гонялись за тенью. Возможно, они правы. А возможно, и нет.
Он поднял глаза на лейтенантов. Они слушали, затаив дыхание.
— Поэтому — держите ухо востро. Я хочу, чтобы вы без шума, без спешки, не акцентируя, сориентировали свои контакты. Просто как фоновую информацию. Вдруг где-то всплывет. Любой хромой старик со шрамом на щеке, который ведет себя… странно, выглядит… не на своем месте… Любой слух о человеке, появившемся из ниоткуда или исчезнувшем никуда. Всё это — лично мне. Мимо официальных каналов. Поняли?
— Поняли, Николай Сергеевич, — серьезно кивнул Барсуков.
— Это не приказ. Это личная просьба, — добавил Морозов. — Я не люблю, когда в уравнении остаются неизвестные. А этот человек — одно сплошное неизвестное. Идите.
Когда они ушли, Морозов остался один. Он снова взял в руки фотографию «Туриста». Зернистое, нечеткое изображение. Обычное лицо пожилого мужчины. Уставшее, со складками у глаз. Но было в этом лице что-то такое, что не давало капитану покоя. Не злоба, не хитрость. Какая-то глубокая, застарелая печаль.
Это дело стало для него личным. Не из-за таинственного лекарства, и даже не из-за приказа из Москвы. Его, системного и методичного человека, выводила из себя сама суть произошедшего. Человек не может просто войти в подъезд и исчезнуть. Это нарушало законы физики, логики, здравого смысла. Это была аномалия, сбой в нормальной картине его упорядоченного мира.
Он открыл папку с надписью «Турист», вложил в нее все материалы, отчеты, фотографии. Все, кроме одной. Самый четкий снимок он убрал в ящик своего стола, под стопку чистых бланков. Пусть лежит. Напоминание о нерешенной задаче, о личном вызове.
Морозов закрыл папку и написал на обложке аккуратным почерком: «Сдать в архив». Он проиграл этот раунд. Но война еще не была окончена. Он не знал, кто такой «Турист», откуда он взялся и куда исчез. Но он чувствовал, почти был уверен: этот человек еще появится. Во всяком случае, Морозов надеялся на это и… он будет готов играть вдолгую.
***
— В общем, раз общежитие наше, ведомственное, то и контингент там специфический. Сержанты, стажеры, семейные милиционеры из очереди на жилье. Народ служивый, порядок уважает, но быт, сам понимаешь, казенный, — продолжил Никаноров.
— Справимся, — кивнул я. — Главное, чтоб инструмент был. Голыми руками фазу ловить — удовольствие ниже среднего.
— Инструмент выдадут, — заверил Никаноров. — И угол свой будет обязательно. Не хоромы, конечно, подсобка переделанная, но жить можно. Зато никто дергать не будет. Там свои законы: свет есть — электрик молодец. А кто ты и откуда — десятое дело покуда. Потом все оформим, как положено. Вот вам пятерка на мыльно-рыльные, с зарплаты отдадите, — он протянул мне серо-голубую купюру, и я не стал отказываться, поблагодарив его кивком. Когда там у меня еще зарплата будет, пока непонятно.
Я оглядел типовую пятиэтажку из силикатного кирпича. «Коридорного типа общежитие будет», — решил я по длинным рядам одинаковых окон. Мы с Никаноровым вышли из машины и подошли к крыльцу, где нас уже ждал крепко сбитый майор лет сорока, с пышными усами, как у Буденного. Никаноров поздоровался с ним за руку.
— Вот, Петр Семенович, тот самый электрик, о котором