— Кай? — Ульф перестал вертеть череп и посмотрел на меня встревоженно. — Ты чего?
— Ничего, — выдохнул, разжимая пальцы. — Просто… тихо слишком.
И в этот момент тишина лопнула — снаружи, со стороны площади, раздался звук.
Ржание — громкое и пронзительное, переходящее в визг.
Это был не призывный клич жеребца и не требование корма. Я знал этот звук. Память пришедшая из другой жизни, ударила в голову вспышкой.
Мне пять лет. Дед стоит у окна, сжимая двустволку, а за бревенчатой стеной, в сарае, бьётся в истерике наш мерин, почуявший волчью стаю. Животный ужас существа, которое понимает: за ним пришли, а бежать некуда.
Черныш сейчас кричал так же — от страха.
Ульф выронил птичий череп. Хрупкая кость хрустнула под сапогом, но он даже не заметил. Великан вжался спиной в полки, его глаза округлились.
— Коню… больно? — прошептал он. — Конь боится?
Я уже не слушал.
Тело сработало быстрее разума — сгрёб тесак со стола, игнорируя прострел боли в плече, и вскочил на ноги.
— Стой здесь, — бросил Ульфу, шагая к двери. — Не высовывайся.
Сердце колотилось в горле.
Черныш наверняка боевой конь — привык к дороге, к стрессовым условиям. Чтобы заставить его так кричать, на площади должно быть что-то, что пахнет смертью сильнее, чем эта проклятая деревня
Я ухватился за край столешницы, заставляя тело выпрямиться. Тесак лёг в правую ладонь. Левая рука сжалась в кулак с усилием, но пальцы послушались. Хват был слабым — боец из меня сейчас никакой, но инстинкт требовал оружия.
— Кай! — Ульф метнулся ко мне, преграждая путь. — Не надо! Там страшно! Ульф слышал — конь кричит!
Здоровяк схватил за рукав — в глазах ужас.
— Пусти, — мягко, но настойчиво разжал его пальцы. — Я не пойду драться, Ульф. Я только посмотрю.
— Не надо смотреть! — заскулил великан. — Надо закрыть! Надо спрятаться!
— Оценка обстановки, — пробормотал себе под нос.
Внутренний голос вопил: «Сядь! Ты ранен, ты пуст, ты бесполезен! За дверью смерть!» Но другой голос — командира звена — перекрывал панику логикой: «Неизвестная угроза хуже известной. Если там кто-то есть, мы должны знать, кто и сколько».
Я шагнул к двери, чувствуя себя канатоходцем над пропастью.
— Слушай меня, — обернулся к Ульфу, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Стой здесь. Если я крикну — захлопываешь дверь и подпираешь её лавкой. Понял? Но этого не придется делать — я далеко не пойду.
Ульф задрожал, нижняя губа отвисла, но он кивнул.
— Ульф понял… Ульф будет ждать.
Я положил ладонь на железо засова. Металл холодил кожу. Отодвинул засов и надавил плечом.
Массивная створка подалась со скрипом.
В лицо ударил поток сырого воздуха — пах туманом, прелой листвой и затхлостью, которой пропитана эта проклятая низина. Я не стал распахивать дверь настежь — лишь приоткрыл щель, достаточную, чтобы выглянуть, и прижался плечом к косяку.
Перевёл взгляд наружу.
Центральная площадь Костяного Яра лежала передо мной — туман был не таким плотным, как на Холме — скорее дымка, размывающая очертания, но позволяющая видеть метров на тридцать.
Пусто.
Ни души. Заколоченные дома по периметру смотрели на площадь. Чёрный провал колодца зиял посередине, как дыра в земле. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался грохотом.
И посреди мёртвой тишины бился Черныш — наш мерин был привязан к дубовой коновязи в центре площади. Он плясал на месте, взрывая копытами мёрзлую грязь. Верёвка натянулась струной — конь рвался прочь, закидывая голову, храпя и скаля жёлтые зубы. Бока ходили ходуном, из ноздрей вырывались клубы пара.
Он смотрел куда-то в сторону, вращая налитым кровью глазом, но там, куда был направлен взгляд, никого не было — только серая муть и угол соседнего сруба.
Я скользнул взглядом по периметру, ища движение, тень, отблеск глаз — что угодно.
Ничего.
Только ветер скрипел на крыше дома Вальдара.
«Где конюшня? — мелькнула мысль. — Куда его спрятать?»
Я лихорадочно осматривал двор. Навесы для дров, сушилки для сетей, какие-то сараи для инструментов… Но ни одного строения, похожего на конюшню.
«Может лошади тут не живут — сходят с ума от близости мертвецов?».
Конь был как на ладони. Привязанный кусок тёплого мяса посреди обеденного стола для любого, кто выйдет из тумана.
Я стоял в проёме, сжимая рукоять тесака.
«Как в тех дурацких фильмах ужасов, — пронеслось в голове. — Зритель всегда знает: не открывай эту дверь, идиот. Не выходи на крыльцо — там смерть. И каждый раз орёт на экран: „Назад!“ А герой всё равно лезет».
Я чувствовал себя этим идиотом. Инстинкт вопил: захлопни дверь, задвинь засов, забейся в угол, но не мог оторвать взгляда от коня.
Черныш вдруг перестал рваться — замер, дрожа всем телом, и издал тихий, всхрапывающий звук. Его уши прянули, ловя что-то, недоступное моему слуху.
Может, показалось? Может, просто ветер принёс запах с могильника, и животное запаниковало?
Минуты тянулись, как резина. Я стоял, превратившись в слух. Ветер шевелил сухую траву у крыльца, где-то хлопнула ставня.
Никого.
— Кай… — голос Ульфа из глубины комнаты. — Закрой дверь, пожалуйста.
Я обернулся. Великан стоял в тени, обхватив себя руками за плечи, словно мёрз. В глазах стояли слёзы.
— Там плохо, — прошептал он.
Снова посмотрел на площадь. Черныш стоял, опустив голову — вроде успокоился.
«Если выйду сейчас — подставлюсь, — холодно рассудил. — Если там кто-то есть, он ждёт движения. Я — лёгкая цель».
Медленно, стараясь не шуметь, потянул створку на себя.
Дверь закрылась, отсекая серую муть и холод. Щёлкнул засов.
Я привалился спиной к доскам. Выдохнул, чувствуя, как пот течёт по спине — мы внутри, в относительной безопасности.
«В безопасности?» — насмешливо переспросил внутренний голос.
Конь остался там.
Один. Привязанный. Беззащитный.
Если придёт цзянши, а а он придёт — нутром чую. — Черныш станет первой жертвой.
«Ну и чёрт с ним, — попытался отмахнуться. — Это просто животное. Жизнь Ульфа важнее. Моя жизнь важнее».
Но логика тут же разбила малодушие вдребезги.
Без коня нет повозки. Мы не пройдём пешком сотни километров по снегу и грязи. Без повозки мы потеряем припасы и инструменты. И главное — в двойном дне повозки лежат наши деньги — пять золотых и серебро. Наш билет в новую жизнь — лучшее место для хранения средств и не придумаешь.
Потерять коня — значит, остаться в этой глуши навсегда или сдохнуть на тракте.
Да и…
Перед глазами встала морда Черныша — умные, влажные глаза. То, как он доверчиво тыкался мне в плечо, когда я кормил его овсом. Это не просто транспорт