Я не мог его бросить.
— Чёрт… — выдохнул в тишину дома.
Нужно что-то делать, но не драться — я не смогу. Но защитить или как-то спрятать.
Взгляд заметался по комнате, ища решение.
Я оттолкнулся от двери, заставляя себя двигаться. Стоять и ждать, пока тревога сожрёт остатки воли, нельзя. Если не могу драться, должен думать.
«Ты спасатель. Когда нет воды, тушат песком. Когда нет песка — сбивают пламя брезентом. Ищи брезент».
Взгляд заскользил по полкам, заваленным хламом Вальдара. Это не просто беспорядок старого холостяка, а рабочая среда алхимика, понятная только ему одному. Пучки сушёной травы свисали с потолочных балок, как лапы мёртвых птиц. Глиняные горшки, ступки, свитки пергамента, покрытые пылью.
Искал не оружие — тесак и так был при мне, а толку от него против мертвеца чуть. Я искал инструмент.
Мой взгляд зацепился за рабочий стол у окна. Там, среди россыпи каменной крошки и обрезков кожи, стояли два глиняных пузырька. Узнал их по запаху, который пробивался даже сквозь плотные тряпичные пробки — тошнотворный дух прогорклого сала, могильной земли и чего-то химически-едкого.
«Масло Упокоения».
Я шагнул к столу, схватил пузырьки. Один был полон почти до краёв, второй — на треть. В голове щёлкнул затвор. План сложился мгновенно — простой, грубый, но единственно возможный.
«Масло размывает тепловой контур, — лихорадочно соображал я, взвешивая пузырьки в руке. — Оно прячет живое от мёртвого. Черныш — это огромный костёр в ночи: полтонны горячего мяса, разогнанная кровь, пар из ноздрей. Для цзянши он светится ярче, чем маяк, но если смазать его… Если сбить этот жар, размыть силуэт…»
Не знаю, мазал ли кто-то лошадей этой дрянью. Но в нашем деле, когда нет инструкции, работает экстраполяция. Принцип тот же: скрыть тепло.
— Ульф, — повернулся к великану.
Тот ещё стоял у стены, вжимая голову в плечи.
Я сунул ему в руки полупустой пузырёк.
— Мажь, — скомандовал я. — Лицо, шею, руки. Жирно.
Ульф выдернул пробку и тут же сморщил нос, отшатываясь.
— Фу! — выдохнул он. — Ульф не хочет! Это гадость! Пахнет как… как дохлая крыса!
— Знаю, — кивнул ему, откупоривая свой флакон. — Воняет страшно, но надо.
— Зачем? — в голосе великана зазвенели слёзы.
— Чтобы плохие дяди нас не нашли, — я вылил густую, желтоватую жижу на ладонь. — Это… невидимое одеяло, Ульф. Намажешься и станешь как туман — они пройдут мимо.
Ульф шмыгнул носом, глядя на меня с недоверием, но потом кивнул серьёзно и обречённо.
— Невидимое одеяло… — повторил он. — Ульф намажет.
Он начал размазывать масло по щекам с таким видом, словно наносил на кожу яд, но делал это тщательно.
Я быстро растёр масло по своей шее и лицу. Знакомое, мерзкое ощущение — жирная плёнка мгновенно стянула кожу, забивая поры. Запах ударил в нос, вызывая позыв к рвоте, но подавил его. Сейчас эта вонь — запах жизни.
— Жди здесь, — бросил Ульфу, перехватывая тесак поудобнее. — Я быстро.
Снова подошёл к двери.
Второй выход дался тяжелее — каждый шаг к порогу требовал усилия воли.
Открыл дверь и выскользнул наружу.
Площадь встретила той же звенящей пустотой. Туман висел неподвижно, скрадывая углы домов. Холод пробрал до костей, просачиваясь сквозь куртку, но я не обращал внимания. Двигался медленно, перекатываясь с пятки на носок, как учил Брок. Левая нога немного волочилась, но я компенсировал это, перенося вес на правую. Тесак держал низко, готовый ударить снизу вверх, хотя понимал — это больше жест самоуспокоения.
Черныш стоял у коновязи, опустив голову — больше не бился, но мелкая дрожь пробегала по крупу волнами.
Когда подошёл ближе, конь вскинул голову — его ноздри раздулись, втягивая воздух, и он тут же шарахнулся в сторону, натянув повод. Глаза выкатились, показывая белки.
Он узнал мой силуэт, но запах… Для него я теперь пах не хозяином, а смертью и гнилью — тем самым, чего он боялся больше всего.
— Тш-ш-ш… — прошептал, останавливаясь в двух шагах. — Тихо, брат. Это я.
Я медленно протянул руку ладонью вверх без резких движений.
— Это я, дурень. Просто воняю. Свои.
Черныш всхрапнул, переступая копытами. Конь тянулся ко мне и одновременно отстранялся, раздираемый противоречием, но голос узнал. И, возможно, почувствовал под слоем масла знакомое тепло.
Конь позволил подойти. Я положил ладонь на его шею — под жёсткой шерстью мышцы были твёрдыми, как камень, и горячими — он действительно был как печь.
— Потерпи, — шепнул, выливая остатки масла на ладонь. — Сейчас станет противно, но это тебя спасёт.
Я начал втирать масло.
Действовал быстро, выбирая самые горячие зоны. Шея, там, где под тонкой кожей пульсирует ярёмная вена. Грудь — широкий развал мышц, за которым колотится огромное сердце. Внутренняя сторона бёдер.
Масла было мало. Я экономил, размазывая его тонким слоем, стараясь покрыть как можно большую площадь. Черныш вздрагивал от прикосновений холодной жижи, прядал ушами, но стоял смирно, словно понимал — это нужно.
«Не идеально, — думал, чувствуя, как жар животного пробивается сквозь масляную плёнку. — Это как накрыть костёр дырявой тряпкой, но должно сбить контур. Превратит чёткую цель в размытое пятно».
Закончив, вытер жирные руки о штаны.
— Всё, — выдохнул, глядя коню в глаз. — Теперь ты невидимка.
Черныш ткнулся мордой мне в плечо, оставив на куртке влажный след.
Я бросил быстрый взгляд на Холм. Там, в вышине, туман был гуще и темнее. Где-то там сейчас Брок и Вальдар. Может, они уже идут назад. А может…
«Не думать, — одёрнул себя. — Задача выполнена. Уходим».
Развернулся и двинулся обратно к дому — шёл быстрее, почти бежал, стараясь не шуметь, но инстинкт гнал в укрытие. Спину жгло ощущение чужого взгляда, хотя площадь была пуста.
В дверном проёме показалась голова Ульфа. Великан стоял, вжавшись плечом в косяк, и смотрел на меня через щель одним глазом. Увидев, что я иду, он распахнул дверь шире, и на его лице, перемазанном маслом, отразилось такое облегчение, словно я вернулся с того света.
Взбежал на крыльцо. Ноги гудели, сердце колотилось, но в груди разливалось тепло маленькой победы.
Я сделал это — конь защищён.
Шагнул к порогу, поднимая глаза на друга, и открыл рот, чтобы сказать:
— Всё хоро…
Слово застряло в горле, превратившись в сдавленный хрип.
Звук ударил по ушам раньше, чем успел понять, что происходит. Это был не ветер и не скрип дерева, а рык — в нём не было жизни, только механическая злоба.
А следом — стук.
БУМ.
Пауза.
БУМ.
Земля под ногами дрогнула. Ритм был знакомым до тошноты. Две ноги, одновременно вбивающиеся