Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик, который я вам показывал… острием вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в этот миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я посмотрел на Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все еще, правда, прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка — лишь судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате тлетворный запах — как из непритворенного склепа. Страшная истина предстала мне теперь во всем своем безобразии…
Герой рассказа Толстого чудом спасается из объятий обратившейся в вампира Зденки, а за окном на дворе его уже поджидает старый Горча, опираясь на окровавленный кол!
Некромантия. Цветная акватинта. Эдвард Келли, ок. 1852.
Wellcome Collection
Шеридан Ле Фаню подчеркивает, что присущая Кармилле чувственность вселяет тревогу своими странностями. Кармилла страстно шепчет: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Между тем ее жертву раздирают противоречивые чувства: «Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня — такая красивая и невероятно привлекательная!»[40]
У Теофиля Готье в «Любви мертвой красавицы» молодой священник Ромуальд, от чьего лица ведется повествование, так описывает свои чувства, когда к нему уже после своей смерти является Кларимонда, чтобы снова соединиться с ним: «Я признаю, к стыду своему, что совсем забыл о совете аббата Серапиона [положительный герой] и о том, как был при этом одет. Я сдался без сопротивления после первого же штурма. Я даже не пытался бороться с искушением: свежесть кожи Кларимонды пронизывала меня насквозь, и я чувствовал, как сладострастный трепет пробегает по моему телу»[41]. Женщина-вампир настолько обольстительна, что перед ее призывом невозможно устоять, и влюбленный в нее мужчина готов пожертвовать самой своей жизнью ради того, чтобы она могла жить. «…Мне не жаль было отдавать жизнь по капле. Я сам обнажил бы свою руку и сказал ей: “Пей! И пусть моя любовь войдет в твое тело вместе с моей кровью!”» — восклицает Ромуальд. Однако в отличие от Люси у Брэма Стокера, Т. Готье показывает в своей новелле, что женское начало Кларимонды возобладало над вампирическим.
Это сладострастное смятение чувств неизменно обнаруживается в повествованиях о женщинах-вампирах, не зря Понсон дю Террайль в «Преставившейся баронессе» так описывает переживания персонажа, павшего жертвой вампира: «Он видел, он слышал, как прерывисто дышит вампир. Он чувствовал, как это существо растянулось на нем, с жадностью высасывая из него кровь, но странное дело! Хотя его терзали страх и боль, от этого соприкосновения он испытывал какое-то необъяснимое сладострастие и мучительно-горькое блаженство»[42].
Воображение и поверье
Стараниями упомянутых здесь авторов мало-помалу оформлялись составные элементы мифа о вампире. Центральная тема кровопийцы обогащалась фантазийными мотивами с флером потустороннего, действие неизменно разворачивалось в мрачных глухих уголках Центральной или Восточной Европы, для обозначения вампира выбирались иностранные слова, окутанные ореолом таинственности: упырь, вурдалак, — их мы разберем ниже.
В 1981 г. американский писатель Френсис Пол Вилсон придал вампирскому жанру новое дыхание романом ужасов «Застава» (в другом переводе — «Замок»)[43]. По сюжету небольшое подразделение вермахта по приказу занимает валашскую крепость, затерянную в трансильванской глухомани у перевала Дину, и устраивает там наблюдательный пункт, но солдат одного за другим настигает ужасная смерть. В поисках разгадки происходящего командир подразделения находит румынского ученого, профессора Кузу, и тому удается установить контакт с вампиром, который называет себя виконтом Раду Моласаром, жившим в XV в. Профессор спрашивает его: «Не из тех ли вы мертвецов, что восстают из гроба?» Тот отвечает: «Это вы про ходячих мертвецов? Носферату?[44] Мороев?[45] Может быть, и так». Сегодня это роман с исключительно мастерски выстроенным сюжетом важен для нас тем, что восходит к изначальным верованиям, и потому на Раду Моласара не действуют защитные меры, рекомендуемые в преданиях против вампиров: перед ним бессильны и распятие, и чеснок…
Но не будем останавливаться, читатель! Создатели современной мифологии вампира начинали не на голом месте. Все их искусство свелось к тому, что они собрали и заново скомпоновали уже существовавшую информацию, а затем представили ее в сказочном ключе. И не так это было просто, как нам могло бы показаться, поскольку требовалось представить логически стройные объяснения — по крайней мере, отвечающие логике мифа, способного завоевать расположение самых убежденных рационалистов или посеять сумятицу в их умах. Требовалось создать ужас, нечто такое, что, по мнению Юлии Кристевой: «…нарушает идентичность, систему, порядок. А что есть такого, что нарушает границы, положения, правила? Это нечто срединное, промежуточное, двойственное, смешение того и этого»[46].
Парадокс в том, что вампир продлевает собственную жизнь, забирая жизни других живых существ. Это самое настоящее проклятие, и вампиры страшатся смерти. Достаточно вспомнить Кларимонду у Теофиля Готье: ее здоровье начало расстраиваться, она на глазах чахла и все больше холодела, но только до тех пор, пока не испила крови Ромуальда, когда тот довольно глубоко поранил палец, разрезая фрукт. Кларимонда «устремилась к… ранке и принялась высасывать кровь с видом несказанного сладострастия», а после, обезумев от счастья, восклицала, бросившись на шею возлюбленному: «Я не умру! Я не умру! <…> Я смогу еще долго любить тебя! Моя жизнь — в твоей, и все, что есть во мне, — от тебя. Несколько капель твоей крепкой, благородной, драгоценнейшей крови, которая целительнее всех эликсиров на свете, возвратили меня к жизни!»
В современном мифе особое место занимает любовь, что легко понять, если поразмышлять над словами, которые Луи Арагон в стихотворном сборнике «Нож в сердце» (Le crève-coeur, 1941) вкладывает в уста мертвеца:
Средь гулкой пустоты жилищ блуждаем,
Оковы наши где и покаянные одежды? Их нет,
Как нет ни мыслей в голове, ни стонов на устах,
Мы духи родом из полудня, дневного света нас лучи прислали.
Мы призраки из жизни той, где речи о любви еще звучали.
Требовалось объяснить, почему тело вампира не подвержено тлену, почему в мир возвращаются те, кто попрал все законы природы, кто поставил под сомнение самые понятия жизни и смерти. Требовалось разобраться, откуда они явились, и если расхожее